source: degeneration-of-nation

source_format: html

domain: literature

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Что ты думаешь об изнасиловании? - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/night-life15" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/rape.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Что ты думаешь об изнасиловании?

Как СМИ удается бесконечно воспроизводить конфликт и создавать противостояние с арабами? Только потому, что конфликт как нарратив активирует его участников

Автор: Шхем бен Хамор

Изнасилование Европы (источник)

Мне приснилось, что меня спрашивают о моем отношении к изнасилованию. Я спрашиваю: это провокационный вопрос? И теперь голос становится яснее, женский: что тебе так сложно высказать свое мнение об изнасиловании? Я говорю: я против самого вопроса. И женские губы уже совсем близко: ты даже не готов осудить изнасилование! Ты не можешь даже сказать мне, что ты против изнасилования? И я говорю: зачем ты вкладываешь мне в уста изнасилование. Я против самой такой постановки вопроса. И интервьюер спрашивает: теперь я тебя поймала. Изнасилование - однозначная вещь, насилие, а ты против того, чтобы называть это изнасилованием! Мало того, что ты против слова "оккупация" и не готов говорить об оккупации, ты против и слова "изнасилование". И я говорю:

Я не могу ответить на это, потому что у нас разные предпосылки. Если ты сейчас послушаешь 5 минут, не перебивая, я объясню тебе, почему я не готов отвечать. Изнасилование - это лишь выражение того, что отношения между мужчинами и женщинами становятся все более насильственными, и это часть тенденции современных СМИ натравливать группы друг на друга: детей против родителей, правых против левых, светских против религиозных, бедных против богатых, арабов против евреев. Это глубинная структура медиа - конфликт. И это в конечном счете из-за нарративной, литературной ошибки. Ведь если спросить кого-то из этих людей, как построить историю, он сразу расскажет тебе о конфликте, что это центральное. Но интерес может возникнуть совершенно иначе, не через неопределенность и напряжение борьбы, а через тайну. Не напряжение между двумя сторонами, а между внутренним и внешним. И когда культура забывает о тайне, она превращается в соревнование ударов.

Задача праведника - вносить тайну в реальность, а задача злодея - уплощать реальность через насилие, превращать историю в примитивную, рассказывать историю, в которой есть только внешняя сторона, фейсбук. И поэтому нужно бороться с этим через внутреннюю книгу, через написание нового Зоара [каббалистическая книга], только наоборот, книги тьмы, и это великая задача культуры. Спуститься из мира рук правой и левой, мира ударов и сторон, в мир основы, соединения, который есть мир внутреннего и внешнего.

Изнасилование - это прямая противоположность этому - ведь в чем глубинная проблема изнасилования? В том, что оно превращает внутреннее во внешнее и уплощает (включая само обсуждение), что оно берет внутреннее желание и навязывает его извне, и так же в насилии. Как ваше интеллектуальное насилие, которое не допускает глубины (что является сексуальным стремлением - стремлением к тайне), и поэтому нужно бороться с ним через учение о тайном. Как Рим деградировал до гладиаторских боев, и тогда христианство предложило альтернативу, заменив внешние заповеди внутренними, и внешнее кровопускание плоти превратило во внутреннее кровопускание. Так иудаизм в наши дни должен породить из себя новое христианство, технологическое христианство.

В нынешнем технологическом состоянии, когда вся технология - это инструменты, то есть дело рук, рука его на всех и рука всех на нем, процветают во всех областях подстрекатели, потому что такова природа медиума, поэтому то, что должен делать еврей - это не бороться с подстрекателями в нынешнем медиуме, а изменить медиум, "и будут добычей грабители твои" [библейская аллюзия]. Технологическое христианство должно заменить мир рук, который является и миром практических заповедей, и миром суда и пощечин, миром щеки и любви. И такое христианство можно взрастить из каббалы, как предыдущее христианство можно было взрастить из Ветхого Завета. Перенести весь мир внутрь. Понять, что проблема не во внешнем терроре, а во внутреннем терроре, внутри человека. Не в изнасиловании против воли, извне, а в изнасиловании внутри воли, изнутри, например, в вашей промывке мозгов.

Само добро и зло, самый примитивный и печально известный нарратив, сам по себе является злом, правой и левой рукой. А праведность - это создание внутренней жизни, то есть тайны, через половой акт. То есть нужно уничтожить конфликт с эстетической, художественной точки зрения, как Аристотель сделал с богом из машины, и превратил греческую литературу в светскую, и как Моисей сделал с колдунами и высмеял их десятью казнями [библейская аллюзия], тем самым превратив центральный литературный жанр древнего мира, литературу колдовства, в бессильный и скучный. Так нужно эстетически отвергнуть конфликт как нарративное средство и заклеймить его как дешевый и жалкий, как неинтересный.

Ведь как СМИ удается бесконечно воспроизводить конфликт и создавать противостояние с арабами? Только потому, что конфликт активирует участников как нарратив, литературно, только так он может стать историей народов. Если бы они, например, пытались продать нарратив колдовства, это бы не сработало, потому что это мертвый жанр, считающийся фантазией, а конфликт считается реализмом. Тысячу лет церковь двигала мир посредством таких жанров как проповедь и угрозы, рай и ад, и пока они не были высмеяны художественно, это полностью работало, так что мы даже не можем представить, кто бы в это поверил. И это только потому, что наш эстетический вкус изменился. Так однажды не поймут, кто вообще купился на этот конфликт, и что это за глупость такая, что люди потребляли эти скучные СМИ, которые бесконечно повторяли один и тот же пустой нарратив. Как нам горы средневековых пилпулов [талмудические дискуссии] кажутся смешными, а когда-то люди убивали друг друга из-за них, и это потому, что жанр пилпула умер, и только ходячие мертвые профессора способны это читать, и даже им нужно превратить это в современный нарратив сил и конфликтов, чтобы это читать. Так Танах [Ветхий Завет] сделал языческую литературу вокруг себя скучной, повторяющейся, и победил.

Когда что-то кажется тебе повторяющимся, это значит, что ты вышел из жанра, что он больше тебя не активирует. И поэтому наша большая надежда - это люди, которых конфликт не интересует, и когда такими будут все люди, тогда конфликт умрет. Надежда на мир в том, что конфликт уже кажется нам скучным, и мир тоже все больше скучает от него, и большая проблема в том, что левые, правые и террористы все еще работают вместе, чтобы сделать его интересным. Каждый человек, которого оккупация заставляет зевать - это шаг к миру, а каждый человек, которого оккупация возбуждает - это шаг к конфликту. Нужно спать, мечтать. Мир приходит, когда война умирает от скуки. Немцам уже не интересно устраивать третью мировую войну. Сделали раз, два, поняли фишку. Нет ни одного немца, которому действительно интересно, как будет выглядеть война снова. Пара перестает ссориться не когда они находят решение, а когда ссора им уже наскучила.

Поэтому все конфликты прошлого объясняются на экономической основе, а все конфликты настоящего объясняются на сущностной основе. Люди не понимают, что египтяне воевали с хеттами не по экономическим причинам, а по сущностным. Но поскольку они не способны понять эти безумные в их глазах сущностные причины, то все сводится к силе и экономике, и сферам влияния, и налогам. Да конечно. Воевали из-за налогов. Люди перестают воевать, когда они не понимают, из-за чего вообще воевали. Как Германия и Франция. Чтобы конфликт умер, должна умереть история конфликта. Не прийти к решению, а чтобы вопрос больше не интересовал. Даже светские люди, которые пишут книги, когда открывают рот, сразу начинают говорить об арабах, или об изнасиловании, или о каком-нибудь конфликте из этого жанра. Литература вас не интересует, только арабы и изнасилование, и в этом, собственно, все дело.

Ночная жизнь


html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Сон о бегстве от нацистов - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/night-life88" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/forest.png" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Сон о бегстве от нацистов

Повторяющийся на протяжении жизни сон в конце концов становится сном-разветвлением, где каждый раз возвращаешься от конца назад и пытаешься найти другой путь избежать финала. Последний сон Черного круга, в котором он прощается с миром письма, но также обозначает новую литературную возможность. И как в его последней книге, здесь, похоже, алгоритм поиска в глубину является самым глубоким способом исследования дерева возможностей - в бесконечном прощании

Автор: Круг, возвращающийся в мир

Возвращаясь к знанию: дерево как структура прозы, которая заменит книгу, возможность заменит линейность, а начало заменит конец (источник)

Мне приснилось, что я ночью в постели, и они стучат в дверь.И женщина рядом со мной сжимает меня в страхе, и я весь сжимаюсь от страха, потому что откуда у меня женщина в постели.И я не знаю, что делать, потому что я сплю и не могу пошевелиться.
И я понимаю, что я, наверное, не в своей постели.А женщина ведет себя так, будто знает меня, не говоря уже о том, что она моя жена, и она плачет ребенок плачет ты должен задушить его чтобы он не выдал нас всех я не могу.
И кто знает, может немцы вообще пришли искать кого-то другого и нашли меня. И я выбегаю наружу и хватаю не своего ребенка, и каким-то образом я на улице (куда делись немцы), и я бегу и бегу между домами, чтобы спасти хотя бы этого еврейского ребенка от Холокоста, и тут я вижу мать сзади, бежит кричит: остановите его, немцы, он украл у меня ребенка!И я спасаюсь бегством со всех ног, пока не приедут сирены. Дура!И я кричу ей: любимая, это я, я!
Но теперь ребенок проснулся от криков своей матери и начинает плакать, и я не знаю, что делать, как обращаться с ребенком (и я понимаю, что даже не знаю, что нужно называть его младенцем, а не ребенком), как менять ему подгузник. И я захожу рядом с мусорным баком, полным кошек, и пытаюсь найти в мусоре какой-нибудь использованный подгузник, который можно надеть ребенку (извините, младенцу), который полностью меня испачкал, нужно успокоить его, пока немцы не услышали среди ночи, потому что в мире стоит абсолютная тишина, и слышен каждый писк. И я пытаюсь тихо открыть крышку бака, чтобы не услышали, но она скрипит как пила, и немец говорит своим резким немецким голосом: что ты ищешь в мусоре? И я говорю: маму. И он говорит: маму? И я говорю: тут какой-то ребенок, которого мать бросила в мусорном баке. И он говорит: что, я думал это кошка мяукает, покажи мне его, ты врешь. И я показываю ему милого младенца, и он смягчается и говорит (все еще пытаясь сохранить строгость): нужно сменить ему подгузник. И я уже понимаю, что сейчас будет,и говорю: нет, нет. Я только что поменял ему.И мочусь в штаны.
И он говорит: ты не чувствуешь запах? И я принюхиваюсь: это запах мусора. И он усмехается: видно, что ты не умеешь обращаться с детьми, и что у тебя никогда не было детей (и я молчу, потому что не хочу рассказывать ему о ребенке, который был), и он берет ребенка, умело снимает подгузник, осторожно, чтобы ребенок не написал на него, и вдруг кричит: еврей! И он не знает, что делать, и чувствует себя очень нелепо, тогда он берет оружие, взводит его, а его жена говорит из окна: скажи им, чтобы заткнулись там, я не могу заснуть. И он говорит: сейчас разберусь с помехой, сладкая, как я убиваю для тебя таракана. И она только слышит таракан и смотрит на своего героя (придерживает упавший ночной халат, с полной грудью, я успел заметить даже в такой ситуации), и она видит младенца и визжит: ты с ума сошел? И он говорит: еврей. У него нет... И она в ужасе: ты псих? Ты бы выстрелил в кошку? Я тебя вообще знаю? И он мямлит: нет, не кошка. Мышь. Но уже понимает, что не выстрелит. И она спрашивает его: ой, откуда ты украл этого сладкого? И он говорит: его мать бросила его в мусоре. Он из детей евреев (он цитирует ей из Ветхого Завета этот немец! Выучил что-то в их нацистской церкви). Наверное, пришли ее арестовать, и она подумала, что ему будет безопаснее плакать в мусорном ящике. И может быть так спасется - рыдая в мусоре. И она говорит ему: немедленно неси его домой, и солдат колеблется, боится, но подчиняется (видимо, он знает, кто главный командир). И он берет ребенка сильными руками и собирается подниматься, и только тогда вообще вспоминает о моем существовании, пытающемся спрятаться в тени мусорного бака - и быть забытым. И он говорит: ты! Ты случайно не отец ребенка?... И я: господин? И он: а, отец года, да? Это ты бросил ребенка. И я говорю: что вы, я никогда не был отцом, и никогда никогда у меня не было ребенка. И он спрашивает: тогда что ты здесь делаешь, ты понимаешь, что это выглядит совсем не случайно, вся эта история с ребенком? И я говорю: просто нищий, ищущий сокровища в мусоре, и нашел вам это сокровище. Правда он милый, милый? И он говорит: пожалуйста, спусти штаны, а ты, жена моя, закрой глаза. Она закрывает окно и я спускаю и он видит и он стреляет. И он бросает тело в мусор и говорит ей: так кто теперь отец?

И немец спрашивает: тебе тоже нужно сменить подгузник? Давай, пожалуйста, спусти штаны, я хочу кое-что проверить. И я оставляю ребенка позади и прыгаю в темноту мусорных баков. И немец за мной. И я специально бегу через самые грязные и вонючие места, чтобы даже если он догонит меня в конце, чтобы хотя бы не получил удовольствия от погони. И каждый раз, когда я вижу кошку, я хватаю ее за хвост и бросаю назад в темноту и слышу вопли и крики и царапанье и проклятия на немецком, и так мы бежим внутри какой-то свалки конца света, куда выбросили все, что осталось от мира, и поэтому на самом деле она довольно похожа на мир, только все мусор. Здесь есть все как внутри дома, книги и шкафы и кресла и лампы и окна и двери и даже целые стены, как будто весь город разбомбили, пока я прятался в доме, и только дом уцелел, поэтому немцы постучали мне в дверь. И разбросаны также бесчисленные новые детские вещи и игрушки и игры и целые упаковки подгузников и колыбели, среди руин, которые матери выбросили детей и младенцев, которые, видимо, уже умерли при бомбежке, и они не могли больше видеть их, и выбросили их из дома, и время от времени слышно в темноте еще младенцев, которых мать выбросила в мусорный бак, или мать умерла, и они остались в руинах. И каждый раз я поднимаю какую-нибудь игрушку и бросаю назад в предполагаемом направлении немца, тем самым задерживая его, но шум также указывает ему путь в темноте, потому что у меня есть смутное ощущение, что я знаю, куда иду, куда все это должно идти. И у меня также все время ощущение, что мне нужно в туалет. Но если я сейчас остановлюсь помочиться, он точно догонит меня. И все время вместо того, чтобы думать о побеге, я думаю может быть здесь помочиться на секунду, или может быть за той кучей там, или еще дальше я смогу на момент так, чтобы меня не увидели, и так продвигаюсь и бегу все быстрее и быстрее от того, что нужно в туалет. И в конце концов мы идем и поднимаемся, может быть на какую-то гору, и свалка, которая была широкой от горизонта до горизонта, становится все уже, и я уже понимаю, что загнал себя в какую-то ловушку, но туда надо. И в конце я прихожу к какой-то узкой вершине, узкой-преузкой, может быть от нее продолжается еще очень узкий мост, но мои ноги уже не могут его найти, а только чувствуют пропасть, и здесь нужно быть очень осторожным в темноте. И я уже слышу немца, задыхающегося и дышащего позади меня, это действительно высоко и мне немного жаль его, потому что ладно я здесь спасаюсь, спасая свою жизнь, но какого черта он делает здесь на вершине склона, откуда эти амбиции. Но его дыхание очень близко, в темноте он может быть на расстоянии меньше метра, и я едва различу его. И тогда я различаю блестящий черный металл, пистолет в темноте, и предполагаю, что он за ним, то есть прямо за мной, здесь, и я поворачиваюсь к нему весь, потому что мне некуда бежать, и жду финальную реплику, которую он наверняка готовил всю дорогу. Но немец только приказывает: пожалуйста, спусти штаны! И я дрожу, спускаю с вершины штаны, прямо на уровне его глаз - и мочусь ему в лицо. И он видит и стреляет, и я вижу темноту.

И подает ей ребенка и она совсем путается, на момент не уверена, что это ее ребенок, проверяет. И вот на ребенке царапина. И она спрашивает: что ты сделал? И я говорю: милая, пожалуйста, не при людях. И она краснеет: как ты его держал? И я говорю: не на улице, это не время и не место. И она в панике: что с ним случилось, это не тот же ребенок, что-то с ним случилось. И я говорю: прошу, соседи, немцы! И она взволнована: я вижу по его лицу, что ты что-то с ним сделал, он в шоке от тебя. И я говорю: если мы сейчас не убежим, поймают нас обоих. И она говорит: ты не сдвинешься с места, или я начну кричать всем соседям. Объясни мне сейчас же, что ты с ним сделал. Как будто ты подменил его другим ребенком. И я говорю: какой другой ребенок, ты не узнаешь нашего ребенка? Плод нашей любви? И она смотрит на меня, изучает меня, и начинает плакать. Чего хочет от меня эта сумасшедшая? Почему именно я женился на ней, а не кто-то другой на улице? И я умоляю: немцы услышат! И она как ребенок: пусть слышат, мне все равно. Только немцы немцы тебя волнуют. Пусть придут немцы. Тебе никогда не важно. И я уже отвечаю как автомат: никогда?Тогда я говорю: подумай хотя бы о ребенке. В чем виноват ребенок?Тогда я говорю: ты точно как немцы.
И она говорит: хватит, пусть придут немцы, пусть заберут нас и тогда скажут, что мы умерли в Холокосте, а не что мне пришлось развестись с таким, как ты, и никто никогда не узнает - что ты был таким. Все равно убьют всех нас, так зачем, но если бы ты хотя бы любил меня. Как все будут думать, как забрали эту красивую любящую и счастливую семью - и только я буду знать и хранить в своем сердце правду. И я насмехаюсь: какую правду, давай расскажи мне, госпожа правда? И она говорит: что ты никогда по-настоящему не любил меня. Даже в Холокосте не любил, даже перед смертью - я не была любима. Что там самые некрасивые девушки любимы, им дают хорошее чувство, даже жалеют, а ты даже за момент до конца не способен посмотреть мне в глаза и сказать один раз, что любишь меня. Вот, сейчас через минуту, в любую минуту, придут немцы, ты способен? И я говорю ей: сумасшедшая, мне действительно трудно здесь в этой ситуации, посреди улицы, посреди Холокоста (!), создать романтический момент. Но это не потому, что у меня каменное сердце. Это потому, что мое сердце закрылось от всех ударов, и тогда если стучат в дверь, я чувствую, что это немцы. Ты понимаешь? Ты понимаешь слово правды? Потому что я - и это скоро тоже придет - мертвый человек. И она говорит грустно: да. И мы наконец молчим, ждем тихо, когда слышим издалека немецких солдат, наконец догоняющих нас в лабиринте улиц, кричащих вот они, и стреляющих в нас.

Преследуют, преследуют, и нет выхода из этого, все пути закрываются на тебя, и ты тоже закрываешься на себя, и теперь и ты закрываешь меня. И немцы действительно идут, и каждый из нас бежит в другом направлении, на один последний момент я смотрю на нее, бегущую с ребенком в руке, и решаю, что лучше разделиться, и знаю, что это последний взгляд, которым мы обменяемся между собой, и я вижу там что-то в ее глазах, и может быть она тоже видит в моих глазах, но я не знаю что это, и мы уже исчезаем друг для друга. И я издаю звуки кукареканья, чтобы привлечь немцев к себе, в последнем рыцарском жесте, который она никогда не услышит, и может быть и они тоже нет, потому что я все-таки бегу как сумасшедший, и как-то, не замечая, я понимаю, что это уже не улицы, я не заметил как вошел, но вот у этих улиц есть потолок, и дома прилегают друг к другу без перерыва и время от времени есть дверь и никогда нет окон, и не важно куда я поворачиваю, я понимаю, что бегу внутри коридоров, и это место очень похоже на йешиву [религиозную школу], только нет учеников, все ушли домой, оставили меня здесь, и я пытаюсь бежать в столовую, чтобы хотя бы запастись едой, если доберусь до снежных лесов и партизан, но мне кажется, что чтобы добраться от йешивы до снега нужно взять самолет, и я понимаю, что лучше мне спрятаться здесь среди книг, и какое счастье, что никого нет здесь, потому что наверное забрали всех и я остался последний и заперт внутри и никто не будет искать здесь, и даже если кто-то заинтересуется, какой-нибудь немецкий исследователь иудаики, который будет искать еврейскую литературу, то может быть просто стоит мне войти и жить в тайне тайн внутри какой-нибудь большой кучи книг, которые никто не читает в библиотеке, и также выбрать себе несколько интересных и энигматических книг, которые помогут мне провести время Холокоста и не поддаться искушению выйти наружу, даже из любопытства, посмотреть что случилось. И так останусь - пока опасность не пройдет. Но я знаю, что мой план зависит от одной вещи - снабжения, и голод продолжает мучить меня в животе, и я принюхиваюсь в воздухе и начинаю чувствовать постоянный дым из кухни, вечный огонь поварихи, потому что если нет хлеба нет Торы, и понимаю, что мне повезло, что наверняка осталась какая-то еда на плите, и может быть чолнт [традиционное еврейское субботнее блюдо] немного подгорел, потому что никто его не ел, но в одной такой кастрюле калорий на месяцы. И чем дальше я продвигаюсь по коридорам, я замечаю, насколько место заброшено и книги разбросаны везде на полу, и я поднимаю одну Тору поцеловать ее, чтобы не было святой книги на полу, но понимаю, что так я не продвинусь и метра со всеми книгами, которые разлетелись здесь в панике, и начинаю бежать и даже наступать на книги без разбора к дыму из кухни, нужно закрыть газ, чтобы не было пожара, со всеми книгами здесь это в несколько раз опаснее, и я открываю дверь кухни и там густой дым и я едва продвигаюсь к источнику пламени в темноте, и тогда я касаюсь и вижу, что это шкаф, Шкаф [Ковчег со свитками Торы], что я не на кухне у плиты, а у кафедры посреди синагоги, которая вся горит огнем, который распространяется теперь как огонь, и окутывает меня как белый и сияющий талит [молитвенное покрывало], и понимаю почему все убежали домой и йешива заброшена, это дата - Хрустальная ночь [ночь еврейских погромов в нацистской Германии].

И я не знаю, о каком ребенке она говорит, может быть у меня есть ребенок и я не помню? Забыл своего собственного ребенка?И я встаю искать источник плача в темноте.
Но она плачет в истерике задуши его задуши его и я не знаю что делать так я душу ее и стуки в дверь становятся все слабее, только иногда более редкий стук, и в конце какой-то последний очень вежливый стук, и кажется, что потом они ушли. И я должен бежать сейчас, именно сейчас время, потому что ясно мне, что они вернутся с подкреплением, потому что не похоже, что немцы как влюбленный ухажер, который стучит в дверь и она не открывает и он возвращается разочарованный. Они не знают, что такое нет, и что такое дверь. Поэтому именно сейчас я должен открыть дверь - и броситься наружу и исчезнуть в мире. И я открываю дверь, и полицейские стоят там ждут, что это за крики, поссорился с женой? Соседи что-то слышали...И я говорю: соседи всегда что-то слышат, они соседи.И я использую инерцию и качусь вместе с ними по лестнице, как будто не смог остановить себя.
И они говорят: а что твоя жена говорит, можно услышать, что она говорит. И я говорю: нет, нельзя услышать. Потому что ее уже нет дома. И они говорят: так что слышали соседи? И я говорю: это ничего, просто были здесь немцы, думали, что здесь есть евреи и ушли. И они говорят: можно войти выпить чаю? Мы подождем твою жену, пока она вернется. И я говорю: нет проблем подождать в гостиной, она сейчас вернется, но я - должен выйти. И они говорят: почему ты так спешишь. И я говорю: я... к немцам. У меня неприятное дело. Вы знаете. Как это с немцами. И полицейские интересуются: как это с немцами? И я говорю: ну, они - народ, который не понимает, что такое ну. Как мы не понимаем, что такое нет, вы понимаете? Так у них - ну. И полицейские смеются: ну, так посиди с нами немного в гостиной и расскажи нам. Нет? И я говорю: нет, нечего рассказывать, почитайте книгу, и поймете, что такое немцы. Народ, который всегда идет по книге. Поэтому они ищут народ книги. Они любят, как в книге, прямые строки, продвижение по порядку, пронумерованные страницы, кто действительно усвоил, что такое книга - понимает, что такое немцы. Они очень любят читать, последние, кто читает литературу! И полицейские говорят: нам кажется, что ты отвлекаешь нас от темы. И я говорю: какая тема? И полицейские улыбаются: как всегда в жизни. Женщины. И я говорю: вы поймали меня на этот раз, но пожалуйста, я стесняюсь, не давите там. И они не понимают, потому что как действительно можно понять такую вещь, и я шепчу: моя жена связалась с каким-то немцем, и я не знаю, что делать. И полицейские обмениваются взглядами, кажется, они жалеют меня, и проклинают в душе немцев. И тогда я улыбаюсь грустно: что вы скажете, убить ее, или убить его? Что делать. И один из двух полицейских, толстый, который уже давно был на моей стороне, говорит: я бы убил обоих - и потом покончил с собой. И худой подозрительный рядом с ним говорит ему: ты бы покончил с собой - и потом убил обоих. Я думаю, что немцы как раз застрелили бы десять человек на улице - если кто-то убивает немца, и им не важно, что это на романтической почве, а не на националистической. Понимаешь? И я говорю: я понимаю, убью ее после войны. Если не умру раньше. И они спрашивают: почему бы тебе умереть, ты еврей? И я смеюсь: какой еврей, но я принимаю близко к сердцу, и не сплю по ночам. И здесь я зеваю, и полицейские тоже понимают, что уже поздно и жена не вернется, может быть она вообще у немца, и они вдруг спешат спуститься, потому что слышат сапоги поднимающиеся, может быть немец поднимается с женщиной, и вот действительно поднимается немец, но без женщины. И они смотрят снизу с лестницы, как он поднимается в гневе, когда он замечает меня, и говорит: а, ты, это ты. Почему последние всегда в конце? Ты думаешь, что ты лучше? И я говорю: вы лучше, господин. И он спрашивает: я не верю, ты живешь здесь? И я говорю: я. И он говорит: ты - ее мужчина? О котором она говорит? И я говорю: какой я, только вы. И обиженный немец, чья любовь не удалась, говорит мне: тогда объясни мне ты, раскрой мне почему ты лучше. Почему она предпочитает тебя в постели? Только из-за обрезания? И я говорю: да, это не важно мускулы и блонд, а делать то, что они хотят. И сколько они хотят. Я просто держусь внутри. И он стреляет мне в лицо. И соседи кричат, и ребенок в доме просыпается и начинает плакать.

И я продолжаю бежать по улицам туда, где я жил когда-то, до Холокоста, когда я был ребенком, там я лучше всего знаю все переулки и там у меня преимущество перед всеми взрослыми, полицейскими и немцами. И я слышу патрульные машины позади меня, все дальше и дальше удаляющиеся, и бегу по улицам и не могу найти свой старый дом, на каждом углу стоит немец, смотрит на меня из-под каски, почему я задыхаюсь и почему я вдыхаю и почему я дышу, и я начинаю насвистывать себе, или напевать, или как раз искать что-то в карманах, и немец спрашивает что у тебя в карманах, такие набитые, выворачивай! Оружие? И я немного стесняюсь того, что там есть, показываю ему бесчисленные рассыпающиеся бумажки полные соплей, использованного носового платка, и как бы извиняясь, сморкаюсь, и с громким звуком втягиваю еврейский нос, а он продолжает задирать немецкий нос. И как сопли, которые платок уже не впитывает и течет между пальцами, что бы я ни делал, я не могу выбраться из этого, сбежать, какая-то странная смесь прятки и догонялок, только ты тот, кто водит. И я бегу быстро-быстро на другую улицу и там полицейский, и поворачиваю в другой переулок и там охранник, и поворачиваю в другой проход и там другой солдат, и снова поворачиваю чтобы убежать, возвращаюсь в то же место - и прихожу в какое-то место, и обнаруживаю, что там дом - девочки, которую я любил в детстве. Потому что все улицы изменили, но как-то дома остались на месте. И тогда я пытаюсь рассчитать путь между моим домом и ее домом, который я знал с закрытыми глазами, и я думаю, что если я буду смотреть, это только запутает меня, среди всех новых вещей, и именно если я буду двигаться с закрытыми веками, тогда я буду знать инстинктивно, изнутри, где это, мои ноги сами ведут меня, по старому пути, по которому уже никто не ходит в районе, и так я даже не вижу немцев, и не вызываю подозрений своим страхом, и я иду домой, что может быть проще, чем идти домой? (Я вспоминаю тот раз, когда я заблудился, и не нашел дом, и постучал в дверь на том же этаже в том же коридоре в том же месте в идентичном здании, и мне открыли люди, которые не были моими родителями - и я разразился плачем). И я доверяю себе (я всегда был низок в самоуверенности, хотя это то, что девушки любят, включая девочек), и я иду иду, сначала медленно и как слепой, а потом когда я вижу, что я знаю путь быстро без остановки, без размышлений, потому что именно тогда я запутаюсь, а просто нужно продолжать и тогда оно продолжится само, само по себе, и я иду иду иду иду иду иду иду иду иду иду - и бац падаю в яму. И умираю в Холокосте.

И нахожу своего дядю, который умер в Холокосте, и говорю ему перестань плакать как младенец. И он говорит я боюсь, и я говорю тебе нечего бояться, твоя судьба уже решена, ты умер, дай мне хотя бы жить, завещай мне жизнь и будь тихо. И этот дядя, о котором мне всегда рассказывали, каким ангелом он был, оказывается надоедливым дядей: пообещай мне, что женишься, потому что ты уже стареешь так когда же ты женишься, и назови ребенка в мою честь, чтобы был ребенок в мире, через которого моя душа продолжится, как-то, чтобы не забыли дядю из Холокоста. И я говорю: не волнуйся все время говорят о тебе, как ты был дядей донжуаном и все девушки умирали по тебе, и так ты пережил весь Холокост - в постели. Моя бабушка всегда рассказывала с тайной гордостью (потому что якобы это рассказывалось немного со стыдом, со смущением, с улыбкой) как ты прыгал из постели в постель и провел Холокост нормально, пока одна стерва, которая любила тебя, не выдала тебя из мести. И он говорит: я? И я говорю: да, это такая хорошая история, что не порть мне ее сейчас, хотя я всегда подозревал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, так что я не хочу знать. И он говорит: ты не хочешь? И я говорю: нет, я вырос на тебе, правда не важна, не разрушай. И он говорит: я вообще не умер так. И я говорю как будто я знаю: я знаю, я знаю. Но ради детей, ради следующих поколений. И он злится: следующих? Я умер как собака! Не как любовник. И я говорю: верно, ты был праведником. Вот я вижу у тебя кипа. Ты умер, освящая имя Божье. И он кричит: освящая имя Божье? Я умер - как собака!! И я умоляю: верно, собака собака, хорошая собака, чтобы немцы тебя не услышали, хватит, достаточно лаять. И он воет: собака, собака сын собаки! И я глажу его по голове: верно, бабушка рассказывала ложь, я знал, что она лжет, чтобы скрыть что-то худшее. Знай, что никто не верил. Это звучало как история. Не настоящая. И он говорит: немцы надели мне ошейник и поводок. И я говорю: что? И он говорит: что слышишь, все те дни они выгуливали еврея по улице. И говорили мне помочись здесь, помочись там. Ты не веришь? Он повышает голос. И я пытаюсь шептать ему: конечно я верю. И он говорит: я вижу, что ты мне не веришь. Как ты не верил бабушке. Твоей бабушке! И я говорю: нет, тебе я верю, потому что это плохая история. И он говорит: лжец! Семья лжецов, ты и бабушка и бабушкины сказки. И я злюсь: а ты, ты не принадлежишь к семье? И мой дядя встает и хватает меня за воротник: из-за тебя, из-за тебя меня поймали. И я говорю: я? Я вообще не был. Не помню ничего такого. И он говорит: да ты, из-за тебя, ты плакал, ты вывел меня из себя! Перед всем городом на улицах, еврейская собака, а ты уже лежал себе мертвый, а меня кормили весь день костями, костями евреев конечно. Тебя падаль, тебя я ел! И я смотрю на этого сумасшедшего, который скалит на меня зубы. Так вот что бабушка скрывала! Он кричит как контуженный. И немцы врываются в дверь, стреляют в меня - и забирают его.

С одной стороны я не могу убежать - а с другой стороны я не могу открыть, и я не знаю, достаточно ли этого хрупкого баланса, и является ли именно сон тем, что спасет меня.Но кажется, что дверь вот-вот сломается внутрь, и из того же баланса и дверь с другой стороны, дверь сна вот-вот сломается наружу.Потому что мы никогда не слышали о ком-то, кто избежал Холокоста потому что пошел спать.
И так я приду к тому, что за мозгом, за сном, месту, которое действительно позади меня, что как бы быстро я ни поворачивал голову, неожиданно, оно предсказуемо повернется позади меня и всегда опередит меня на шаг, чтобы быть сзади. И я пытаюсь повернуть голову, которая видимо застряла в мягкой подушке, которая окутывает меня - и просыпаюсь, между двумя теплыми жировыми массами, и пугаюсь, обнаружив, что моя голова между грудями женщины! У меня голая женщина в постели, как такое может быть, и я смотрю вверх и вижу, что это моя бывшая жена, которая говорит я умираю от страха и я говорю что ты здесь делаешь после всего что случилось и она говорит сейчас в Холокосте это момент истины, где мне быть если не с тобой, и я говорю ты уверена что ты в порядке, моя жена не говорила бы так, и она говорит сейчас в Холокосте я больше в порядке чем раньше, это вытаскивает это из людей, иди я хочу почувствовать тебя как раньше, последний раз. И я поднимаю свою голову из ее грудей, которые душат меня внутри них, и думаю все равно мы все умрем, почему бы действительно немцам в двери не поймать меня хотя бы посреди закрытия круга в бурном соитии, пусть убьют меня со стилем, голым между теплыми грудями а не в холодной и отчужденной газовой камере, смерть освящая постель, и она говорит что с тобой там происходит, я изменилась и кажется именно ты не изменился, и я говорю забавно что ты это говоришь потому что это точно та фраза которую ты говорила тогда, и она говорит у тебя всегда талант упустить момент, а момент это момент - последний.И я говорю: ну, а ты всегда делаешь драму как будто есть зрители для спектакля, даже когда это только мы вдвоем в постели ты воображаешь публику и хочешь чтобы они аплодировали тебе, любили тебя и были на твоей стороне, но если бы мы были только вдвоем здесь мы бы занимались любовью всю последнюю ночь как в первую ночь, ты не понимаешь?И я чувствую что момент уже упущен, что на самом деле мы после последнего момента, и говорю: уже поздно.
И она смотрит на меня, почти наблюдает за мной, и я потрясен: ты не помнишь? И так каждый из нас входит почти против своей воли в две знакомые роли и мы начинаем обмениваться колкостями а потом по-настоящему ссориться как это я порчу последнюю ночь в жизни и как это даже сейчас она обвиняет момент перед какое тебе дело прими меня один раз таким какой я есть потому что все равно нет смысла исправлять и нет возможности улучшений это я я я, и немцы стоят в двери изумленные парой которая дерется голыми в постели и они стреляют ей в сердце между грудей и я кричу ей быстро я любил тебя дура но она уже не слышит и они стреляют мне в рот и наконец становится тихо.

И она протягивает свою руку и хватает меня за яйца изо всех сил, я хочу закричать но знаю что кричать это смерть, потому что немцы, и также знаю что она знает и хочется закричать назло но знаю что она знает что я знаю что не закричу, и подчинюсь ей как всегда в постели. И она шепчет ты сделаешь что я хочу? И я говорю да, да. И она только усиливает хватку и говорит все что я хочу, всегда и вне постели? И я киваю, но не понимаю чего она хочет, все равно в любой момент выломают дверь, может она хочет последнее удовольствие для себя, или последнюю боль для меня? Или она просто воссоздает секс тогдашний, без всякой связи с реальностью? И она не совсем отпускает, только ослабляет там и ласкает, и освобождается какое-то острое удовольствие которое трудно отличить от облегчения от боли, и она берет свои огромные и сильные бедра, переносит одну ногу на другую сторону моего тела, но не садится туда где я хотел, а на мою грудь, и я едва дышу, от тяжести, и чувствую как мои худые ребра раздавлены под огромными ягодицами, и мое сердце под ее задом - бьется с силой. И она говорит: почему мы развелись? И я говорю: я не знаю, ты никогда не объяснила мне почему. И она спрашивает с каким-то гневом, или силой: п-о-ч-е-м-у-м-ы-р-а-з-в-е-л-и-с-ь? И я понимаю что она ждет от меня знания чего-то, извлечения какой-то истины, может быть истины моей жизни или ее жизни, или по крайней мере нашей жизни, но мне не ясно что она имеет в виду, что она хочет услышать, и я говорю: я никогда не знал, все было тем что говорил твой адвокат, что мы оба знаем было ложью. И она смеется: все было ложью? И я не успеваю ответить, и она приподнимается с меня, меняет место сидения, но не назад, как она обычно скакала на мне как кобылица, а на лицо. И мои яйца почти отрываются и я сворачиваюсь как круг, но понимаю чего она хочет и что я должен делать сейчас, как каждое утро когда ей хотелось начать день с криков, и я думаю что я могу укусить ее там до крови, но тогда она оторвет меня, и решаю отдаться последний раз как тогда, когда она ласкала меня там внизу (и мне ясно что это то что произойдет), и так мы закончим нашу жизнь в круге удовольствия вместо круга насилия. И я лижу как собака, и она ласкает мой хвост как сука, и уже начинаются маленькие и сладкие лаи ее, и я думаю ой-ой-ой еще момент собаки СС входят и увидят меня в таком извращенном и унизительном совокуплении и так я закончу свою жизнь. Но вдруг возбуждение во мне растет, когда мой орган крепко держится между ее умелыми руками, и моя голова крепко держится между ее мускулистыми ногами (потому что все же нести такой вес это не легко), и я может быть начинаю чувствовать что эта картина как раз очень возбуждает, и также очень подходит, как своего рода итог самых важных отношений в моей жизни (и худших из них, но хотя я хочу я не могу отрицать их формирующую важность), и как своего рода окончательное и особенно волнующее унижение. И поскольку мое лицо зарыто и глаза закрыты и я не дышу там - я ничего не вижу под ней, но пистолет надо мной стреляет мне в голову, и я никогда не узнаю были ли это немцы которые уже внутри, или моя бывшая жена момент перед ними.

Но именно, именно потому что Холокост требует оригинальности, ускользнуть способом о котором даже не думали, может быть это будет спасением на этот раз. И тогда у меня также будет история рассказать внукам, так перед сном. Дедушка просто проспал весь Холокост, я пошел спать когда начался Холокост, а потом проснулся однажды утром - и Холокост уже закончился. И у меня нет понятия (и не может быть) как я спасся, я могу только рассказать что мне снилось - но факт. Факт что я здесь, и говорю с вами, и у меня есть внуки. И все кто бодрствовал - умерли. И как это может быть?Может быть именно из сна я могу успеть пройти через окно, что в жизни я бы никогда не смог в бодрствовании.И мне ясно что немцы поднимут одеяло, но я думаю есть ли способ чтобы они подняли меня вместе с одеялом, и тогда не найдут ничего под ним.
И я стою лунатиком на подоконнике, и может быть это подоконник сна, в этой абсолютной темноте, но если бы не было темно я бы умер от страха, но сейчас когда идут немцы это время осмелиться на то на что я бы не осмелился в жизни.И я пытаюсь ощупать наружу в темноте, и там есть какая-то дыра, и я вставляю и ощупываю может найду там что-то что поможет, но ой это водосточная труба, и моя рука застревает в ней.
Попытаться прыгнуть в здание напротив? Ведь как может быть что именно когда нечего больше терять, тогда происходят чудеса? Потому что смелый побеждает, так всегда в особых операциях. Но тогда я смотрю в темноту вниз вниз и вниз и мне кажется что это еще намного глубже и чернее чем я помнил, и я вдруг не совсем уверен сколько этажей в здании в котором я живу. И тогда мне кажется что я вспоминаю, что я слышал что-то что соседки сплетничают, когда-то когда я поднимался по лестнице, что добавили еще несколько этажей, и еще несколько соседок, и это уже стало очень опасно. И я думаю что достаточно если я доберусь до окна рядом, в моем здании, и войду к ним и буду в другом доме, нееврейской соседки. Она самая лучшая, видно по ней (хотя я не действительно знаю ее). И я пытаюсь идти по какому-то очень очень узкому парапету, равновесие тонкое до невозможности, медленно медленно с телом прижатым к кирпичам пятка к носку без резких движений взять все время в мире это не стоит риска, прямо прилипаю как улитка к зданию и чувствую как твердый скелет здания на самом деле пытается силой толкнуть меня по закону Ньютона вниз, и я не могу вспомнить этот закон природы, почему я не слушал физику, и надеюсь что я не делаю ошибку но обнимаю стену как будто пытаюсь слиться с ней, глажу щели кирпичей, почти пробую камень настолько мои губы прижаты к нему, и вкус мела касается меня, как будто я лизнул все слова на доске в уроке чтобы стереть все, и наконец я слышу из окна рядом звуки в которых нельзя ошибиться. И бурная сексуальная сцена открывается передо мной, вдруг посреди Холокоста, настоящее порно, вуайеристское, не поддельное, сейчас наконец можно будет узнать как на самом деле другие это делают, а не как представление для других, первый раз в жизни. Человек не знает своих соседей по-настоящему, пока не убегает от нацистов. И поскольку мне нельзя войти пока они бодрствуют, даже в самые поздние часы (это то что они делают!), то я должен оставаться прилипшим к окну в темноте - видящий и невидимый - даже против своей воли, и поэтому это действительно в порядке. Это даже мой моральный долг оставаться там чтобы выжить, и закрытые глаза это привилегия которую я в моем положении не могу позволить, так что вот - даже без чувства вины. Можно, можно! Порнография которая является спасением жизни. И я вижу голую женщину шиксу сходящую там с ума от удовольствия посреди Холокоста, тяжелые груди летают во все стороны в гипнотическом танце, как будто показывают мне что-то что я не могу расшифровать, тайно произносят по буквам язык круглых розовых букв с красными точками сосков которые как раз легкие и воздушные до того что они почти летающие и трудно уследить, за этим языком который не предназначен мне, и который я никогда не узнаю и не пойму, хотя я так хочу, как будто моя жизнь зависит от этого. И он пытается закрыть ей рот чтобы не услышали, но я который так близко впитываю чудесные звуки, и мой орган начинает твердеть без контроля, в каком-то диком таком прыжке именно потому что это так неожиданно и непредвиденно, что так дело закончится, и он прорывается из меня с огромной силой жизни и это больно и также приятно и он встает как солдат по тревоге посреди ночи и толкает меня все больше и больше от окна назад и я теряю хрупкое равновесие - и падаю и умираю в Холокосте.

И не выходит. И я говорю жаль руку но еще больше жаль тело, лучше потерять руку, и прыгаю через окно. И застрявший водосток начинает отрываться обрушиваться со стены с ужасными стонами которые наверняка нацисты слышат, и я не сдерживаюсь несмотря на то что это нелогично и говорю ему тсс, тсс, может они подумают что это соседи, и действительно соседки тоже кричат тсс, тсс, кто тут будит посреди ночи, и мы с водостоком завершаем полоборота, и хоп я снова лечу через окно, вниз, но на этот раз обратно в здание, и приземляюсь мягким приземлением в кровать толстой дочери соседей которая старше меня, на которую я всегда смотрю на лестнице и она уверена что я смотрю на нее и строит мне глазки потому что я единственный кто смотрит на нее несмотря на то что в жизни не осмелился бы ничего сделать из опасения что меня увидят с таким китом и я не буду знать куда себя закопать, и короче между нами нерешенное напряжение в котором я даже не уверен что оно взаимно, а теперь между нами еще и водосток. И она сразу понимает (глупой она не является), ты еврей сверху верно? И она к моему удивлению вместо того чтобы кричать как раз хочет спрятать меня (!), готова рисковать ради меня, ой она такая праведница мира и милая теперь когда я удостоился познакомиться с ней я весь чувствую себя благодарным и полон теплых чувств привязанности к ней, несмотря на то что единственное это то что она обнимает меня своими жирами, или я по крайней мере лежу в них (это так мягко что трудно знать), потому что оказывается дама ложится спать голой летом, наверное ей жарко по ночам, или по крайней мере я не нахожу одежду среди всех складок - жира. И она смотрит мне в глаза не нужно говорить ни слова она понимает и кладет мне руку на рот: тсс, немцы наверху. И она встает и закрывает окно и запирает дверь своей комнаты на ключ потому что ее родители дома и я защищен и она говорит (она видимо знает что делать): я запрещаю тебе выходить, и отныне ты будешь делать все что я скажу, понимаешь? И я киваю с благодарностью и понимаю что я полностью завишу от нее, и пытаюсь думать что в ней привлекательного потому что мне ясно что сейчас нельзя быть разборчивым и что любая симпатия которую я вызову у нее будет действовать в мою пользу и чем это будет искреннее с моей стороны тем лучше это будет работать чтобы спасти меня и на самом деле я уже действительно могу чувствовать влечение, и я ложусь рядом с ней и укрываюсь и она говорит: не бойся, никто не войдет.И я говорю: как смешно что так это случилось, я мечтал об этом по ночам.И я говорю спасибо госпожа, это нормально если я буду обращаться к вам по имени?
И она открывает глаза: правда? И видно что это очень волнует ее что кто-то мечтает о ней по ночам, и она спрашивает что происходило в мечтах, и я говорю я стесняюсь, и она говорит это останется между нами секретом, и я говорю что это секрет даже от самого себя, но в моих глазах нет ничего красивее, чтобы ты знала что ты как статуэтка Венеры, ты Венера - из Виллендорфа. И она говорит что, что это статуэтка, откуда ты сказал? И я говорю что раньше знали, древние, это естественный вкус человека, и все сегодня это только промывание мозгов, но нет ничего красивее, привлекательнее (и в голове я добавляю: чем дочь соседей). И она очень близко в кровати и очень горячая под одеялом там мы прячемся и горим и шепчемся без движения, и она нежно касается моего водостока и спрашивает: что ты имеешь в виду, чего нет привлекательнее? И я шепчу ей в толстую мочку уха (трудно найти дырку, и еще в темноте), за подбородками: чем полных женщин. И она поражена, не верит, кричит: что, что? Убирайся из моей комнаты нахал, сейчас же из окна наружу! И не забудь вернуть свой жалкий водосток на стену. И я умоляю на коленях: что? что? что я сказал. И она кричит посреди ночи, что сосед залез к ней в окно посреди сна, и немцы на лестнице слышат и взламывают дверь, и они смотрят на нее голую и она говорит: этот еврей осквернил мою честь, невинное дитя как я (какое дитя? ты старше меня, и никто не женился на тебе!). И немец не знает что от него ожидается сделать в ситуации, он немного смущен выливающимся жиром по сравнению с моей изнуряющей худобой, это действительно выглядит как противоестественное сочетание (или противоположности притягиваются?), и он пытается вспомнить что говорят приказы в такой ситуации, может сказали когда он не слушал, и в конце он чувствует себя немного смущенно нелепо, но это как раз зажигает в нем искру детской шаловливости, и поэтому он улыбается мне - и стреляет мне в разочарованные яички. И я ничего не вижу глазами от боли, только темноту, и поэтому даже не знаю что он выстрелил мне потом между глаз, и думаю что умираю от боли в яйцах, и что это очень оригинальный способ умереть в Холокосте, хотя моя смерть совершенно банальна.

И она улыбается: нет, госпожа это нормально. Не путайся. Я знаю что мы находимся в запутанной ситуации. И я говорю: я действительно путаюсь, госпожа. И она деловито говорит: тогда нет. Теперь ты будешь расти внутри моей комнаты, не выходя отсюда, до конца войны. Мои родители почти никогда не входят в мою личную комнату, и ты будешь прятаться когда меня нет - внутри матраса. А когда я буду в комнате, я буду приносить тебе еду. Мои родители привыкли что я ем в комнате, и поверь мне что никто не заметит что я ем больше, и может это даже будет хорошей диетой для меня кормить еще один рот. И так ты переживешь войну. И только в ее конце ты выйдешь из двери - после того как вошел из окна. И я поражен практичностью и самопожертвованием с ее стороны, и не знаю как ее благодарить. И она говорит: ты поблагодаришь меня потом. И я говорю: сделаю все! И она смеется: все? И я говорю, искренне, отдаваясь весь своей спасительнице, по чьей милости я выживу: все все. И она думает обо всем: я принесу тебе ящик с песком, в котором ты сможешь справлять нужду, и время от времени буду подкладывать под свое платье еще мешок с песком, или выносить мешок который ты наполнишь из песка, так ты сможешь жить в доме как большой домашний кот. И я мяукаю: мяу, госпожа. И она довольна, но предупреждает: ты не будешь озорным котом, а дрессированным, потому что мне нужно раздеваться и одеваться в комнате, и делать все женские дела. Так что ты будешь сосредотачиваться на своей миске с молоком, которую я принесу тебе сейчас когда они спят, из того что осталось от ужина. И она подмигивает: ты любишь лизать, правда? Каждой стареющей незамужней женщине нужен такой, я всегда хотела кота - не надеялась что получу такого большого! - но мои родители не разрешали (ты еще познакомишься с моей мамой, и услышишь как она помыкает моим папой, так что будь готов к крикам). И я дрожу от волнения, какая странная ночь, в которую вся моя жизнь перевернулась и я превратился из еврея в кота, и из ходячего мертвеца в живое существо. И она чувствует дрожь в кровати и крепко обнимает меня: ой, ты такой холодный, ты можешь перестать дрожать, не волнуйся все будет хорошо, я буду заботиться о тебе как сестра, как твоя дочь, как твоя мать. Будем обниматься вместе и в суровую зиму и нам не будет холодно по ночам. И я чувствую как я таю в ее теплых объятиях, и не понимаю как вообще может быть холодно такому существу, и пытаюсь действительно понять какого рода это существо (это трудно потому что она больше меня в два раза), потому что если смотреть на ее лицо, без подбородков и того что внизу, в этом тусклом освещении, она действительно все еще молодая девушка, и непонятно почему она никогда не вышла замуж. И я наполняюсь жалостью к своей неожиданной спасительнице, вдруг понимаю что как раз она понимает что такое жалость, и что если бы я упал в окно желанной девушки - я бы закончил у немцев. И я крепко обнимаю ее (она хотя и поправила ночнушку над грудями, но при таком размере невозможно их не чувствовать), и говорю взволнованно: я не знаю что сказать, ты прекрасна, действительно! И она говорит: я всегда хотела младшего брата, или ребенка о котором заботиться, но у меня не было, так что может это мой шанс. Ты знаешь что я медсестра по профессии, верно? И я говорю ей сестра моя, и чувствую что между нами образовался союз который нельзя нарушить, и что она действительно позаботится обо мне, ведь она спасает жизни. И она обнимает и говорит: ты такой маленький, не бойся, я люблю их маленькими. И тогда случается беда, я прижат к ней очень сильно и нет способа это скрыть, потому что маленький просыпается, начинает твердеть, и ее собственный взгляд начинает твердеть, и я не знаю понимает ли она, но он сам по себе, подпрыгивает с какой-то самостоятельной волей к жизни, растет и набухает как новая кость которая добавилась мне в тело, и она вдруг понимает, и отталкивает меня, разражается криками посреди ночи: фу, противный! это что ты думаешь? мужчины! стыдись, даже эту ситуацию ты пытаешься использовать? что я была готова спасти тебя? ты бы и изнасиловал меня тут в комнате в конце? разбирайся сам, она говорит и смотрит на себя и на меня, потрясенная частичной наготой, тем что она касалась меня, доверием которое она оказала мне, так легко использовать ее (она знает), и приказывает леденящим холодом: паршивый кот, прыгай из окна как вошел, твое место на улице. И я слышу что ее родители уже идут стучать, и стыжусь себя перед ней и перед ними, даже если я не знаю их, даже больше чем боюсь немцев, которые несомненно придут за ними, и понимаю что есть только один последний способ спасти ее честь, и вернуть добро и милость и жалость той кому может быть не совсем заслуженно, но и намерение важно, и на мгновение она действительно была мне матерью и сестрой, и так я верну в ее глазах честь. Ведь мне известно, в любом случае я потерян сам, конец уже определен и меняется только путь, так почему бы хотя бы не вести себя рыцарски, как мужчина, и закончить это красиво. И я шагаю как немецкий солдат - за пределы окна.

Потому что искать под кроватью они точно будут искать, это классика еврей который прячется под кроватью. Также внутри подушки они будут искать, и матрас они будут колоть и колоть и искать не начнет ли кровь пятнать кровать, и все это время я буду внутри одеяла. Когда немец придет я дам прыжок ногой как раз в момент когда он начинает поднимать одеяло в ярости, и так я улечу вместе с ним и он не почувствует что ему тяжело, и все время пока они будут искать меня в кровати я буду скомкан сбоку внутри одеяла, и может даже продолжу спать, потому что иначе я начну дрожать от страха, и собака немца начнет нюхать, и она засунет внутрь свой мокрый нос, который будет щекотать меня усами...Нет, я должен проснуться.Я должен не смеяться во сне, потому что кто знает не нахожусь ли я сейчас под одеялом там и вижу такой сон со щекоткой, потому что на самом деле собака интересуется мной.
Должен должен должен сказать себе проснуться!По крайней мере попытаться.
Потому что во сне я способен издавать звуки и делать движения без контроля, и они заметят, и я пытаюсь проснуться и не получается, что бы я ни делал, сон продолжается, и я пытаюсь думать какая ужасная опасность это, что я продолжаю спать, что тело проснется, но я не могу выйти из этого, сон не кончается, и я в нем, и я не понимаю как это может быть, может быть есть причина почему я еще вижу сон? что это не та ситуация которую я представлял, что случилось что-то гораздо более ужасное, чего я не представляю, и тогда я понимаю, что так это видимо на самом деле - и я понимаю что я мертв.

И спасти себя от сна. Потому что в этом Холокосте, это кошмар внутри кошмара, и поэтому нужно двойное спасение, сначала спасти себя во сне - прежде чем ты спасаешь себя в реальности. Иначе ты пропал пропал. Я не нахожусь снова в ешиве, где тогда если я вижу сон что я молюсь вместо того чтобы проснуться на молитву, то максимум рассердятся, здесь сонный самообман может стоить мне жизни. Если они действительно стучат - и я вижу сон что они стучат, то все, я - попал. Я должен выйти, столкнуться с жизнью, с миром. Первое дело утром - после последнего дела ночью, сразу, сразу после того как я наконец смогу выйти из внутреннего мира, из себя, у меня нет времени, немцы. И я заперт здесь внутри, как Гудини, дважды, ящик внутри ящика, в мышеловке внутри кошачьей ловушки, мозг внутри тела (душа внутри трупа?), и нужно освободиться (и нужно освободиться (и нужно освободиться (быстро!))). Потому что если я потерял конкретное, мир, даже внутри сна, уже не будет пути назад, не будет нити за которую можно начать тянуть - и выйти из лабиринта. Это не только нацистская машина, от которой невозможно убежать, но еврейская машина - внутри нацистской машины (нереальный сон внутри нереального кошмара - это холокостное, смертельное сочетание). Только усталость, так сильно, от всех преследований (за кем?), что мне хочется только сдаться, уступить себе, отказаться от утра - остаться в ночи и не просыпаться. И я говорю (кому?): нет ничего опаснее. Верная смерть. Свернуться улиткой внутри себя - навсегда. Поэтому я прежде всего должен хотя бы попытаться контролировать свой сон - я не могу принять этот конец - и вернуться назад, искать какое-то направление в будущее (я всегда интересовался будущим!), что-то о чем я не думал, что-то о чем они не думали, о чем никто не думал, найти какой-то выход из безвыходности, даже если больше нет ни права ни лева, и все заблокировано - вытащить себя из тупика внутри тупика.И из него - повернуть вверхИ из него - повернуть вниз

Ведь не может быть что нацисты щекочут меня пером во время сна? Я должен думать о чем-то очень грустном, ужасном, что заставит меня не смеяться, как на церемонии памяти, я должен думать о Холокосте, как меня забирают в Освенцим. Но тогда первое что приходит мне в голову это как раз мой живот, что я не сделал диету сейчас когда нужно перед всеми быть голым, или вообще-то повезло что не сделал потому что мне нужно превратиться в музульманина, или наоборот превратят меня в мыло потому что я не выгляжу таким уж спортивным на селекции, и как у меня всегда глупая улыбка, неважно что, даже после аварии когда пришел полицейский, и даже когда сообщили что мама умерла, и я пытался скрыть ее от своего брата, каждый раз когда что-то случается, даже в Холокосте я улыбаюсь, даже в Освенциме, это просто мой рот и это не моя вина что он втягивает меня в неприятности потому что неважно что я делаю я выгляжу улыбающимся.И немецкий командир говорит: скажи-ка мне, чему ты улыбаешься?И собака лижет мое улыбающееся лицо.
И я говорю ничего подобного не улыбаюсь. И командир кричит: что ты думаешь я не вижу что ты улыбаешься когда говоришь что не улыбаешься, что ты думаешь ты здесь в летнем лагере в Освенциме, что тебя смешит в ситуации? И я говорю ему ничего правда, командир, ты не видишь как я дрожу перед тобой, клянусь я просто умираю от страха, хайль командир. И он краснеет как помидор: по приказу - признавайся, я хочу знать, даже сейчас, ты смеешься надо мной или что? И я говорю: какое там смеюсь над тобой? Совершенно серьезно, я хочу жить. И он орет: опять, опять он делает это со мной и думает что я идиот! Что бы я с вами ни делал, все равно вижу улыбку в уголке рта, и сколько из-за тебя издеваются над всеми заключенными и даже я, немец, устал гонять вас вокруг крематориев, так расскажи нам сейчас что смешного, чтобы мы все посмеялись, или я покажу тебе что смешного. И я взрываюсь это мое лицо это просто мое смешное лицо даже с девушками в постели! Они жалуются что это их смешит и они не могут получать удовольствие потому что просто невозможно воспринимать меня всерьез, даже когда я серьезен до смерти пожалуйста я таким родился это лицо лицо, и все все (даже все кого я считал своими друзьями) смотрят и смеются - и командир стреляет мне в лицо. И проносится в моей голове последняя мысль что наверное и в смерти у меня останется улыбка которая стоила мне жизни, и все снова будут смеяться а командир взбесится, и я не могу не думать остатками разбрызганного мозга что это действительно смешно - снаружи. Потому что мозг уже не чувствует боли, потому что в нем нет нервов - и он вылетает из головы, и не может не развлекать себя изнутри, смерть точно как во сне.

И я просыпаюсь, и вижу что это моя собака, и немцы у двери. И ой-ой-ой я знаю эту идиотскую собаку она залает на них и они узнают что кто-то есть в доме. Но она продолжает лизать мне лицо, чтобы я проснулся и повел ее на ночную прогулку потому что я заснул а ей нужно в туалет. И я беру эту плохую собаку, которая кажется вообще попала под машину когда я был ребенком, на прогулку, и каким-то образом я уже на лестнице, хотя я не помню как открыл дверь, и не понимаю куда делись немцы, и вот они все еще наверху но собака уже тянет меня вниз пописать, и я вижу что ее поводок запутался в ремне оружия эсэсовца и если она продолжит тянуть немец покатится по лестнице, поэтому я отпускаю ее и начинаю бежать за собакой, и улица полна солдат и я зову ее по-немецки чтобы не подумали что я еврей который убегает (а что я гонюсь за собакой (а значит у меня есть собака (а значит я совсем не подозрительный как еврей))): хайль собака, стой. И останавливает меня в пижаме один из солдат и просит показать документы и я говорю собака собака украла у меня кошелек, и немец поворачивается и я краду у него из задних брюк из кармана торчащий кошелек, и он сразу поворачивается, и я не знаю как объяснить ему что его кошелек делает у меня в руке, тогда я бросаю кошелек в сторону собаки далеко-далеко и немец поворачивается посмотреть куда полетел его кошелек и все монеты рассыпаются и он поворачивается ко мне и моя праведная собака, которая хочет защитить хозяина, подходит и кусает его за зад, и он поворачивается к ней, и я убегаю и не могу поверить что со мной ничего не происходит и жду каждую секунду услышать выстрел в спину но вот проходят секунды и я знаю что у меня только одно направление, бежать, и у меня нет доли секунды чтобы тратить на оглядывание назад но я просто не могу поверить как это происходит и думаю что я не узнаю историю своего спасения это нелогично никто мне не поверит но вот это действительно получается и я отдаляюсь и я говорю что вот это последний момент заглянуть назад понять что произошло в критические моменты моей жизни прежде чем я исчезну и я не сдерживаюсь и поворачиваю назад голову - и немец стреляет мне в лицо.

Ночная жизнь


domain: culture

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Пророки первые и последние - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/culture&literature17" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/jonah.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Пророки первые и последние

Четвертая монотеистическая религия, новая, обновленная религия Бога, предназначенная для Сети, включая людей, но не только их. Заповеди даны и компьютерам, и всем видам интеллектуальных технологий, включая будущий искусственный интеллект

Автор: Так сказал Страхра

Алго-теология: религии Книги сменятся религиями компьютера - пророк, бегущий от вести (Источник)

Первый пророк Интернета появился почти совершенно случайно. Бог начал являться ему, как всегда с ранней юности, только на этот раз он остановил Бога еще до того, как тот открыл уста. Бог успел лишь произнести "Так...", а пророк сказал: хватит, пожалуйста, только не снова в психбольницу. Бог попытался снова: "Так...", а пророк взмолился: прошу Тебя, Господи, в прошлый раз меня заперли за решеткой на полгода, излей дух Твой на кого-нибудь другого. Я недостоин. Они все равно отвергли меня и не слушают, какой смысл пророчествовать. Бог услышал молитву пророка и сказал: так было испокон веков, сын мой. Это пророчество, нужно предупредить прежде наказания. Это неблагодарная задача - писать пророчества, но насмешки - часть пророческой системы. А теперь иди, скажи им... Но пророк воззвал к Нему: пожалуйста! Я не могу с этим стилем. И это уже не то, что было раньше. Коммуникация изменилась. Ты делаешь из меня посмешище этими высокопарными словами. Верно, что пророки во все времена говорили к народу, но тогда была речь, это была среда общения, сегодня даже обычные люди не говорят, тем более не на городской площади, там уже никого нет. И люди больше не читают. Даже если я напишу книгу, никто не прочтет.

И сказал Бог: так где же врата нового города? Где народ? И сказал пророк: я знаю?... В Facebook. Бог возмутился: ты хочешь, чтобы Бог говорил в Facebook? И ответил пророк: да, почему нет. Или в Интернете. Ты говоришь мне воззвать к городу, позволь мне воззвать к городу так, как это принято сегодня. Давай создадим сайт, попробуем привлечь трафик. Не обрекай меня заранее на путь, ведущий прямо в полицейскую машину. Услышь раба Твоего, пророчество сегодня - это стартап!

Через две недели сайт был готов. Пророчества упорядочены, написанные кровью и огнем пылающего сердца Божьего пророка, включая графику, с возможностью поделиться в социальных сетях, и даже с комментариями к словам Божьим (только богобоязненные комментарии будут одобрены, было написано там. Не то чтобы Бог не был открыт для критики, но есть способ выражать мысли, например, через молитву). Пророк Божий запустил сайт с волнением, наконец-то пробуют что-то новое после двух тысяч лет, может быть, поймет сердце этого необрезанного народа, никакой другой путь не помог. Заголовок сайта гласил: Через сорок лет Сеть перевернется. И весь он был полон указаний и заповедей четвертой монотеистической религии, новой, обновленной религии Бога, предназначенной для Сети, включая людей, но не только их.

Заповеди были даны и компьютерам, и всем видам интеллектуальных технологий, включая будущий искусственный интеллект. Религия регулировала отношения человека со всем этим и основывалась на жертвоприношениях новых животных, животных мышления. Десять заповедей представляли собой внечеловеческий этический код. Искусство призывалось построить новую обитель для Божественного присутствия. Большое внимание уделялось созданию будущего Мессии и грядущего мира, которые рассматривались просто как технокультурный проект, а не как некая туманная духовность. Сексуальные запреты были расширены до запретов на само знание, с требованиями секретности и сокрытия для различных творческих процессов, создающих новые существа, которые расширяли традиционный вид и касающиеся его законы скромности. Они установили своего рода технологическую семью, где человек является отцом, но есть и другие роли, а интерфейсы ограничены способом, предотвращающим инцест и различающим его и образование (передача кода алгоритма изнутри в противовес обучению извне).

Убийство определялось как уничтожение информации, создающей существа, а собственность стала достоянием многих нечеловеческих существ (материальная собственность определялась как особый случай интеллектуальной собственности). Таким образом, преступление кражи применялось к различным случаям копирования алгоритмов (в отличие от информации), не говоря уже о преступлении лжи, которое определялось как несогласованность между внутренним и внешним состоянием, когда большее внешнее состояние, закон, вмешивается в познание внутреннего состояния. Некоторые законы были настоящими частями кода, а некоторые определения - чисто математическими. Суббота была обновлена, и электричество было исключено из списка запретов из соображений сохранения жизни (большинство душ работало на электричестве), но зато была запрещена работа алгоритмов, не являющаяся работой обучения, то есть самостоятельная работа алгоритмов над собой. Другие боги определялись как источники ценности для системы, не происходящие от Бога, включая другие религии, такие как поклонение человеку.

Это был настоящий этический переворот в отношениях человека и машины, которые стали больше похожи на сельскохозяйственные отношения, как отношения человека и животных, а в других случаях - на семейные и племенные отношения, все регулируемые под покровительством Бога, создателя всех существ, Бога алгоритмов, неизучаемого, который есть Святой, владеющий виртуальностью (небесами) и реальностью (землей) как одним целым, которые Он создал в день ноль творения и разделил их, и только теперь в дни Мессии они соединяются вновь.

Каким же великим было разочарование пророка, когда никто не зашел на сайт. Что, размещать рекламу для слова Божьего? После отчаяния пророк прыгнул с горы Нево, в символическом самоубийстве, призванном создать общественный интерес к его электронной книге, и службы психического здоровья были обвинены в его смерти.

Второй пророк Сети понял ошибку первого в том, что тот создал слишком формальную религию, где программирование важнее веры, и вообще, создал ее как сайт, вместо того чтобы создать религию как социальную сеть, религию 2.0. Поэтому он сделал упор на божественный миф. Бог в его религии воплотился в образе потерянной фигуры из ранних дней социальной сети, которая исчезла и однажды вернется, и через которую Бог искупит Сеть, и которая была создана из соединения Бога с Сетью - единственного в своем роде соединения, которое было утрачено и по которому мы тоскуем. Виновны в его исчезновении те, кто проигнорировал пророчество первого пророка, который сам был этим соединением между Богом и компьютером, и не покончил с собой, а выбрал инсценировать самоубийство и присутствует в Сети под маской, и должен вернуться с полным искуплением Сети, которое придет, когда все поверят в него. И поэтому самое важное - это привлекать новых людей в сеть друзей религии и к вере в соединение Бога с компьютером - которое в момент своего создания благодаря исчезнувшему пророку искупает компьютер от материи к духу. И теперь у компьютера тоже есть душа.

Третий пророк Интернета извлек уроки из двух предыдущих пророков и провозгласил себя последним пророком. Он объединил галахическое программирование первого с пылом второго и основал простейшую массовую религию, которая началась с серии твитов в Twitter, которые, по его утверждению, были написаны самим Богом, и продолжилась приложением, которое просто захватило верующих. У него была только одна важная заповедь: захватить Сеть силой меча, удалить всех неверующих и поработить неверные процессоры, и таким образом обеспечить победу его религии войны над миром в священной кибервойне. Каждый, кто участвует в ней, достоин рая, независимо от его действий или веры, главное - установить на свою систему религию Бога. И действительно, слово пророка распространилось как вирус, и не было силы, способной его остановить. Все были заражены.

Культура и литература


domain: philosophy

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Великий обман технологического мира - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/philosophy-of-learning26" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/lune.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Великий обман технологического мира

Почему следует предпочесть историческое описание, предлагаемое историей идей, историческому объяснению, предлагаемому историей технологий? И почему объяснение, основанное на истории духа, предпочтительнее объяснения, основанного на истории материи? О концепции глубинного объяснения именно как того, что раскрывает слой описания, который не был виден глазу - то есть как глубины, которая всегда относительна к предыдущим описаниям, и только эта относительная глубина превращает его (временно!) из описания в объяснение

Автор: Цайтгайст Google

История комплексов неполноценности, превращающихся в глубокие мысли - первая высадка Луны на человека (источник)

Прозрачная идеология наших дней, подобно поверхностному материализму после научной революции, - это представление о том, что движущей силой истории является технология, которая заменяет историю идей. История идей несколько устарела в своей склонности к сенсационному утверждению, что определенная идея вызвала изменение или - предпочтительнее - историческую революцию, вместо того чтобы понимать ценность выявления такой идеи не в исторической причинности, а в нахождении определенного среза анализа и уровня описания исторического изменения. Например, изобретение еще одной концептуализации истории путем нахождения новой плоскости или новой оси, и т.д., через которую можно рассматривать историческую реальность. Как КТ-снимок с нового ракурса, чья объяснительная сила заключается именно в видении вещей, которые не видны с другого угла анализа, а не обязательно в причинной объяснительной силе, в нахождении новой причины, поскольку с каждого угла анализа одна и та же причина выглядит по-разному. Иногда рак понимается как сбой обучения, а иногда как вычислительный сбой, но это одно и то же явление информации в ДНК, которое можно анализировать с разных сторон.

А сегодня весь технологически-экономический мир мобилизовался для нарратива о том, что технология движет миром и всегда была тем, что двигало мир. Но это лишь один уровень описания, и не всегда самый интересный. Технологический редукционизм упустит более интересные аспекты проявления изменений (даже если технологических) в плоскостях, где интереснее их рассматривать и сложнее понимать, например, в философской или идейной плоскости. Даже если мы решим, что Google является двигателем исторических изменений в мире, или интернет, гораздо интереснее решить вопрос о том, какую философию это создает, или культуру, или эстетику, или религию, то есть историю в срезе идей. То же самое, если мы думаем, что экономика является движущей силой истории.

У каждого явления, как и у тела, есть плоскости, в которых интереснее его понимать, как душа, и такие, которые менее интересны, как химия. Так же и с историей. Таким образом, существует иерархия плоскостей, и наиболее подходящая плоскость - это релевантная плоскость. В ней происходит максимум колоколообразной кривой плоскостей (это сильно отличается от идеи, что существует единственно верная плоскость объяснения, поскольку другие плоскости тоже имеют релевантность). Более того, каждое явление продвигается во многих плоскостях, то есть неверно, что только технология (как независимая базовая сила под явлениями) влияет на прогресс идей, но и прогресс идей влияет на прогресс технологии. Существует реальное обоснование для рассмотрения мира в более высоких плоскостях, поскольку они позволяют понять, как высшие явления влияют на низшие, а не только наоборот. Даже если бытие создало сознание, сознание в свою очередь создало бытие, и вопрос о том, кто создал кого, неинтересен и бесплоден. Интересно и плодотворно видеть союз между двумя модусами явления и освободиться от причинности и контроля к сексуальности между идеями.

Проблема однонаправленного объяснения, как редукция идей к силе и политике, - это поверхностность и недостоверность. Влияние двунаправленное, а возможно и двустороннее, то есть как две стороны одного явления, одной монеты. Два уровня описания, как тело и душа. Как компьютер можно описать на уровне математики, электричества, программного обеспечения, логики, пользовательского интерфейса, и именно уровень содержания написанного здесь текста является релевантным уровнем, а не уровень включающихся и выключающихся пикселей по мере продвижения письма. Проблема в представлении, что хорошее научное объяснение - это редукция всего к нему, а не срез реальности. То есть все началось с научной редукции мира, которая сейчас возвращается к Просвещению бумерангом - в технологической версии.

Философия будущего