text:
Сумерки державы

Кот и смятение поколения

Публичный интеллектуал реагирует на актуальные события. Заглядываем в разум кота, который наблюдает за вами

Автор: Кот в человеке

Ибо мысли котовы - не ваши мысли (источник)

Какова связь между философией инфляции и инфляцией философии?

После краха коммунизма как антитезиса казалось, что остался только вариант капитализма, но оказалось, что произошедшее было гораздо более диалектическим, и фактически речь идет о синтезе: сочетании централизованно планируемой экономики сверху и децентрализованной экономики снизу, и вся разница лишь в пропорциях. На Востоке больше государственного планирования, а на Западе центральный контроль над экономикой осуществляет центральный банк, который фактически управляет ею с 2008 года, когда свободный рынок потерпел неудачу. В обоих случаях рост достигается с помощью сильной руки, а не невидимой руки, и вся разница заключается в уровне детализации вмешательства садовника - а не в его интенсивности или силе. Сегодня контроль чиновников ФРС над рынком является тотальным, точно так же, как контроль чиновников Коммунистической партии Китая, и вся западная экономика сосредоточена на одном вопросе и одном числе: параметре, с помощью которого центральный банк контролирует ее - процентной ставке.

Сначала считалось, что инфляция является онтологической проблемой (теории вроде отрыва от золотого стандарта или превышения спроса над существующим предложением). Затем ее интерпретировали как эпистемическую проблему (теории вроде формирования "ожиданий" и их закрепления, или монетарная проблема избытка денег - инструмента восприятия ценности - по отношению к ценности в мире). ФРС сегодня является экономистом языка и верит, что цены на рынке или инфляция являются "сигналингом", поэтому много говорит и выступает - и даже его действия направлены на отправку сообщений, возможно, даже больше, чем на прямое влияние. Повышение ставки - это языковое действие.

Поскольку все в конечном итоге сводится к определению единственного числа, это демонстрирует, как целые философские миры могут по-разному выражаться в одних и тех же минимальных данных (бит или два) и в одном и том же идентичном повышении ставки (с числовой точки зрения), как волос, воплощающий горы. Само это повышение может приобретать совершенно иное значение, влиять совершенно по-разному и быть эффективным или нет в зависимости от стоящей за ним философии. Все теории инфляции потерпели неудачу в объяснении ее разнообразия как явления, но именно философия обучения может быть более подходящей концептуальной основой для понимания сущности инфляции. Инфляция - это выученное состояние системы, и поэтому она липкая и от нее трудно избавиться, даже если посылать все сигналы в мире, и даже если доверие к центральному банку неоспоримо. Учитель подразумевает то, что говорит, но система выучила что-то другое. Нет прямой связи между речью и обучением.

Итак, как ФРС могла бы действовать более эффективно при том же самом повышении ставки? Ну, если бы оно было частью нового обучения системы. Если инфляция - это новый способ функционирования системы, который был выучен, то только обучение другому способу функционирования может его заменить. Например, если бы ФРС объявила, что ставка будет определяться по новой формуле, автоматически учитывающей несколько параметров, она могла бы убедить рынок в своей достоверности как учителя и приучить его с помощью нового уравнения действия и реакции (сегодня, из-за отрыва языка от реальности, рынок ему не верит). Альтернативно, если бы ФРС объявила, что ошиблась и сама извлекла урок, или, возможно, совершила неожиданный ход, показывающий, что то, что было, не то, что будет - могло бы начаться новое обучение. Понимание необходимости разрушить прошлые паттерны происходит из понимания необходимости выучить что-то новое и не вырастает из картины языка, где нужно просто заменить сообщение (но, о чудо - ничего не происходит). ФРС нужно убедить экономику, что она заменила алгоритм, и для этого она, например, могла бы раскрыть миру свою новую модель инфляции (или какую-либо модель прогнозирования искусственного интеллекта), или изменить свой механизм принятия решений по этому вопросу, включая замену лиц, принимающих решения, или даже внести элемент случайности, отражающий неопределенность в реальности (повышение ставки в соответствии с жеребьевкой по распределению). Ей нужно было создать какой-то механизм, показывающий, что она чему-то научилась - механизм, а не изменение. Цель не просто вызвать изменение в системе, а изменить способ ее функционирования.

Урок, который ФРС пытается преподать экономике: "Больше нет инфляции", и чтобы научить новому равновесию, необходимо вывести систему из равновесия с помощью инновации (вторая опция - вызвать серьезное разрушение в системе с помощью экономического кризиса). Даже объявление о будущем экономическом кризисе - это своего рода разрыв, который может предотвратить часть силы фактического кризиса. Когда вы изобретаете что-то, гораздо легче научить этому и изменить сознание (в том числе с помощью создаваемого интереса), чем когда используются те же старые инструменты просто для возврата назад, без вдохновения. Если сознание всего мира - это сознание инфляции, то вы сможете заменить его либо когда сознание изменится на кризисное, либо на что-то другое. И лучше на что-то другое. Больше всего реакция ФРС на инфляцию демонстрирует отсутствие изощренности и креативности, и мышление, как будто речь идет о механическом механизме, который нужно регулировать - а не учить.

И сам собой возникает вопрос: нет ли связи между инфляцией духа и инфляцией материи? Если каждый кот стоит все меньше и меньше, не стоит ли мир все меньше и меньше? Несомненно, что по мере того, как каждое слово стоит все меньше и меньше - каждое обучение стоит все больше и больше. То есть корневой причиной инфляции является культурная: постмодернистская мутация, которая является обострением философии языка, отрывающей речь от реальности - и денежный язык, ставший виртуальным, от реального экономического состояния - так что язык теряет свою ценность (печатание денег и грубые манипуляции с кривой доходности, не говоря уже о феномене биткоина или пузыре коронавируса). Язык потерял свою связь с реальным обучением, и в данном случае: с реальным экономическим развитием. Существует глубокая связь в мире духа между инфляцией в области литературы или академической болтовни и ростом цен на кошачью еду.

План выхода на пенсию

Маркс ошибался во всем, но был прав в одном, что сделало его чрезвычайно влиятельным: в самой мотивации - против контроля над человеком в мире труда. И сегодня самая серьезная проблема в мире труда - это иерархический контроль, поэтому коты не способны работать. Этот недостаток, называемый "плохие боссы", делает работу с высокой вероятностью плохой, поскольку сама мотивация быть боссом проблематична, и по мере продвижения по служебной лестнице она становится все более и более проблематичной, до нормализации патологического поведения. Иерархия на работе - это архаичный пережиток систем контроля, которые обанкротились, таких как олигархия или патриархат, и ей суждено исчезнуть, как и им.

Маркс был прав в определении важности проблемы, но только капиталистическое (то есть децентрализованное) решение, а не коммунистическое (то есть централизованное) сможет действительно решить ее, и именно с помощью более гибкого рынка труда: временного, фрилансерского, с большей переговорной силой отдельного работника и с лучшими сигналами работодателю о качестве его работы. То есть: превращение рынка труда в настоящий рынок, как фондовый рынок, особенно в экономике знаний и программного обеспечения.

Например, право работника на его работу может стать условным, как авторские права, и у фирмы есть только разрешение использовать ее, например, нанимать ее или сдавать в аренду - а не владеть ею, и она остается на свободном рынке. Таким образом, эффективность в экономике возрастет многократно, поскольку будет меньше дублирования, и решения будут более общими и долгосрочными, потому что работнику будет выгодно продолжать развивать их для разных фирм - и конкурировать с параллельными решениями. Работа останется собственностью работника, точно так же, как навыки работника принадлежат ему, потому что в момент, когда работа становится созданием определенной способности, между ними нет разницы. Таким образом, отчуждение, которое идентифицировал Маркс, исчезнет именно благодаря экстремальному капитализму. Больше не будет должностей и ставок, потому что экономическим атомом будет не человек, а навык. Команда будет молекулой связанных навыков, а не людей, а управление будет интеграцией и сборкой частей, а не контролем над ними сверху, потому что каждая часть останется автономной и независимой.

Чтобы такая организация могла работать, нужен мир труда, похожий на слои в нейронной сети, а не на иерархическое дерево, в организации, построенной для обучения, а не только для исполнения. То, что драматически повысит эффективность компаний с ограниченной ответственностью - это именно возможность рабочей силы не работать - и все же существовать. Отмена принуждения неизбежно повлечет за собой большую безработицу значительной части общества - чей вклад отрицателен для любой работы, которая не ожидается к автоматизации. С другой стороны, это также повлечет за собой реальное участие в прибылях бизнеса той части общества, чья эффективность работы многократно возрастет.

Таким образом, экономика превратится из трудовой экономики в экономику капитала по своей сути, где производительное меньшинство заливается деньгами со стороны неработающих инвесторов, желающих заработать. И чтобы не было инфляции, количество денег должно быть связано с количеством ценности, создаваемой технологией (в Японии, например, растущая технологическая эффективность привела к дефляции). Следовательно, важным параметром в экономике будет баланс между капиталом и трудом, когда точка равновесия будет смещаться в сторону капитала за счет труда: мир пенсии.

Конец этой тенденции - снижение ценности самой экономики как движущей силы в мире в пользу духовного капитализма - культурной конкуренции за репутацию, признание и уважение. То есть переход от мира развития материи к миру развития духа, и возвращение от Маркса к Гегелю. Гегель, коммунист духа, веривший в центральное планирование, подвергнется приватизации к децентрализованному развитию в мире духа, с невидимой рукой. Я один кот из многих из всех возможных котов, но мое существование важно как часть ландшафта решений возможностей кота. У меня будет вклад в будущее, ведь искусственный интеллект прочитает меня и выучит меня, потому что я в интернете, даже если ни один человек никогда не прочтет.

Так мы можем представить развивающийся мировой дух не из единства, а именно движущийся согласованно из рассредоточенности, точно так же, как дух человека развивается из сети нейронов, так мировой дух будет развиваться из сети людей. Сознание заменит культура, а философию как восприятие человека заменит философия как область в культуре, которая является рамкой для восприятия культуры и включения всех возможностей, реализующихся в ней. И все это станет возможным, потому что процесс диалектики Гегеля будет заменен процессом обучения, и надутый немецкий ежовый дух будет заменен лисьим еврейским духом, который не продвигается, а распространяется. Странствующий еврей станет моделью цифрового кочевника, а не гой на своей земле.

Онтология

Все мои битвы с человеком научили меня одному: сильнейшая сила в человеке - это инерция, то есть сопротивление обучению. Но инерция лишь показывает силу обучения - силу предыдущего обучения, то есть того, что уже выучено, по сравнению с трудностью обучения как процесса. Обучение как сущность очень сильно, но как мышца и действие обучение находится в невыгодном положении перед уже завершенным обучением и обычно нуждается во внешнем принуждении. Итак, у нас здесь есть базовое различие между двумя типами обучения (которые оба называются "обучением") - обучение в прошлом и обучение в будущем - которые создают две противоположные качества. И можно даже перевернуть это: обучение - это функция, которая делит время на прошлое - то, что она уже зафиксировала - и будущее - область, которая продолжается от того, что уже выучено, где создаются новые фиксации. То есть: обучение переносит из будущего в прошлое возможности, которые становятся выборами и фиксируются в нем. Продвижение обучения - это то, что мы воспринимаем как продвижение времени. То есть обучение является онтологической основой времени, и настоящее - это фактически переход, происходящий в процессе обучения между тем, что может быть выучено, и тем, что уже выучено.

Если бы переход между будущим и прошлым был только техническим и механическим, как перемещение в пространстве, то будущее было бы фиксированным точно так же, как прошлое, и не было бы никакого значения самого перехода времени, а был бы просто еще один измерение, точно как измерения пространства. Не восприятие человека превращает одно из физических измерений во время, а обучение создает восприятие человека - и является более базовым, чем оно. Без процесса обучения во вселенной - время превратилось бы в одно из измерений пространства. Скажет противник, что сама способность написать предложение, разделяющее между тем, что обучение уже выучило, как действие в прошедшем времени, и тем, что оно учит, в настоящем времени, показывает, что язык более базовый, чем обучение. Но нет - сама способность научиться различию между прошлым и настоящим происходит из базового механизма обучения. Попробуем посмотреть на обучение сверху, как на своего рода бесконечное здание, лежащее у наших ног. На каждом этапе построена только конечная часть здания (это и есть значение строительства), и поэтому на каждом этапе есть область прошлого, и на ней строятся новые вещи на следующем этапе (опять же, это значение строительства - оно делается поэтапно). Следовательно, сами этапы, определенные абстрактно и без какой-либо зависимости от времени, создают время. Если бы мы не были частью обучения, то действительно могли бы смотреть на строительство в направлении обучения точно так же, как мы смотрим на строительство в направлении улицы, то есть как на пространство. Но поскольку мы являемся частью обучения, ось, в которой создается сложность и сборка, существенно отличается для нас от всех осей, в которых обучение не продвигается, и поэтому существует ось времени, и мы вообще можем говорить о времени. Поэтому вообще существует предложение, которое начинается в определенное время, продолжается определенное время и заканчивается после этого - и продвигается поэтапно. Если бы не было обучения, целая книга существовала бы как одно длинное число, состоящее из битов, но без измерения времени, кроме измерения пространства, в котором хранится информация. Сам факт того, что информация обрабатывается во времени, происходит из обучения.

Это различие - между выученным как основой, на которой выполняется дальнейшее обучение, и обучением, выполняемым над основой - это фактически само онтологическое различие между объектом и действием - объект это то, что выучено в прошлом, а действие происходит из будущего обучения. Если я двигаю рукой, я меняюсь, и само изменение происходит из обучения, даже если движение руки не является обучением - оно является частью обучения. Учебный контекст заставляет его быть изменением строительства во времени, а не структурным изменением в расстоянии, и поэтому движение руки отличается от изгибающегося фонаря на улице. Следовательно, уже выученная материя не является абстрактным частным случаем реального объекта, а каждый объект является частным случаем выученной материи. Также обучение не является особым частным случаем действия, а каждое действие является частным случаем (и иногда вырожденным) обучения. Поскольку мы не можем выйти за пределы обучения, то есть мы являемся его частью, оно создает учебный контекст для всего, что продвигается в направлении его оси, то есть в направлении времени. Для нас не может быть просто действия, без какого-либо учебного значения, даже если это действие неодушевленного - его значение как действия в том, что что-то раскрывается в нем с точки зрения обучения; что мир строится и развивается, и что мы учимся, потому что что-то в нас строится и развивается - что связано с развитием мира. Итак, то, что было на предыдущем этапе строительства, является объектом, а то, что на этом этапе - действием. Если бы не было обучения, не было бы настоящего и не было бы становления, были бы только есть (прошлое) и нет (будущее). Обучение - это функция, связывающая две онтологические области. Отсюда глубокая связь между осью времени и историей и онтологией (связь бытия, связанная с именем Господа, которая является сущностью еврейского монотеизма).

Из всего этого следует, что человек - это столкновение между предыдущим обучением и новым обучением, и поэтому все всегда кажутся такими зафиксированными, потому что их фиксация ощущается от столкновения существующего с новым (фиксированные биологические процессы в них не ощущаются как фиксация, потому что не сталкиваются с новым). С совершенствованием обучения (от начала эволюции до наших дней) точка равновесия постоянно смещается в сторону нового обучения по сравнению с предыдущим обучением. Почему? Казалось бы, если обучение - это строительство, то чем больше мы построили, тем больше мы зафиксированы в существующей большей структуре, и тогда мы ожидали бы, что фиксация будет расти, и точка столкновения будет двигаться в сторону предыдущего обучения, и будет все труднее и труднее менять - потому что есть больше что менять. Но мы должны помнить, что строительство здесь не в пространстве, а учебное строительство во времени, и поэтому чем больше мы построили, тем больше возможностей у обучения, точно так же, как у живого существа с большим количеством генов больше возможностей развиваться - а не меньше. То есть, чем больше здание, тем больше у него границы с будущим, и больше возможностей продолжить строительство. Клише шепчут, что время ускоряется "из-за технологии", но почему технология должна ускорять время? Потому что технология является частью накопленного обучения (включая технологии обучения!), и само обучение ускоряет время, то есть дает больше возможностей и больше границ с будущим, и поэтому выполняется больше обучения - и поэтому больше времени переходит из будущего в прошлое. Итак, не само время ускоряется, а обучение. Поэтому есть именно расширение обучения в больше направлений, и явление больше похоже на распространение, а не на полет в одном направлении. Значение мессианства в том, что земля наполнится знанием, как воды покрывают море, а не какая-то цель, к которой продвигаются стрелой, что является форсированием конца.

Поэтому ускорение времени приводит в наши дни к потере центра и связности и к распаду культуры, потому что оно больше похоже на взрыв, чем на коллапс. Обучение всегда находится на границе равновесия между прошлым и будущим, и если параметр смещается слишком сильно в сторону нового, то обучение как раз падает. Можно ускорить время - но нельзя ускорить обучение, потому что оно является фундаментальным процессом под всеми остальными процессами. Можно учить больше, но нельзя учить быстрее. То есть можно продвигаться в больше направлений, но нельзя продвигаться быстрее в одном направлении. Когда говорят об улучшении эффективности обучения, имеется в виду более интегрированное обучение, а не какая-то способность заставить его бежать быстрее как алгоритм. Отсюда, наша картина самого времени неверна. Время не продвигается, по оси, а распространяется, в пространстве возможностей. И объекты не находятся вокруг нас, а наоборот, обучение находится вокруг них (потому что они то, что уже выучено) - и мы находимся вокруг них. Поэтому наше отношение к миру объектов технологическое, то есть как к инструментам, потому что речь идет не просто о камнях в нашем пейзаже, а о строительных блоках. Все - это средство научиться о нем. Все существующее - это основа. Это предыдущий этап. И все настоящее - это следующий этап.

Поэтому у нас всегда огромный интерес к следующему этапу (и так легко привлечь наше внимание), и огромное желание накапливать из предыдущего этапа - отсюда наша жадность. Дети жаждут кусочки пластика и цветные камни так же, как взрослые жаждут деньги, когда не деньги являются причиной жадности, а жадность создала явление денег как накапливаемого объекта. Человек жаждет объекты без какой-либо логики, и уж точно не экономической логики, потому что это накопление является простой формой обучения. У меня больше. Поэтому люди накапливают деньги для будущих поколений и никогда не довольствуются существующим. Потому что то, что их, увеличивает их, потому что оно внутри них, а не они внутри него и наслаждаются им. Они ведь не наслаждаются им, и предпочитают накапливать деньги до могилы, чем тратить. Его цель - возможности для еще денег и еще накопления. Это не капитализм, а наоборот - тот факт, что это базовый двигатель еще с тех пор, как накапливали ракушки, позволяет капитализму, который использует самый сильный двигатель в природе человека. Человеческий консерватизм не статичен, а это желание сохранять еще и еще, фактически это накопительство. Нет разницы между харедом, накапливающим вопросы в своем мозгу, и светским, накапливающим изображения в смартфоне или отметки икс в своей постели. Поскольку человек создан из обучения - он сам то, что он выучил и накопил и построил. И он всегда хочет еще того же самого. И всегда будет сопротивляться во имя обучения прошлого обучению будущего - во имя есть против нет, и во имя объекта против действия.

Не может быть обучения без настойчивости, и сама настойчивость обучения всегда вынуждает отложенную (не обязательно медленную) реакцию на будущее, сопротивление обучению - во имя обучения (ведь нет вне обучения). Поэтому есть два типа старости: накопление, которое позволяет больше возможностей - открытая старость - и накопление, которое сходится в том, что уже накоплено - закрытая старость. Первая уступает, а вторая упорствует. Поэтому есть и два типа смерти - смерть аннигиляции, абсолютной открытости, и напротив, смерть затвердев в есть, абсолютной закрытости. Первая смерть - это смерть духа человека, а вторая - его материальная смерть и превращение в неподвижный предмет. Человек, который всегда писал, стремится, чтобы его книга не была запечатанной информацией, а чтобы из нее учились. И в моем возрасте, мне кажется, что это также разница между раем и адом.

Период инфляции

Председатель ФРС - самый важный человек в мире, а не президент США. Он лидер мировой экономики, которая влияет на развитие мира гораздо больше, чем мировая политика. Поэтому мы можем рассматривать экспансивную политику ФРС за последние полтора десятилетия как изменение точки мирового сознательного равновесия между двумя временными областями: прошлым и будущим. Процентные ставки и доходность по долгам стали очень низкими (а мультипликаторы очень высокими), как будто произошло снижение риска в будущем; вера в будущее и рост превзошла результаты прошлого. С одной стороны, это вера в инновации, технологии и развитие, а с другой стороны, это вера в то, что они приходят путем преемственности с прошлым, то есть с низким риском. Это непонимание механизма, создающего будущее, в отличие от механизма, производящего в настоящем, который является известным и эффективным алгоритмом (P). То есть: непонимание того, что механизм является обучающим, а следовательно и цены обучения - и поэтому теперь экономика платит цену (обучения тому, что обучение - это неэффективный механизм).

Процентная ставка на самом деле является центральным параметром обучения мира, который определяет и выражает точку равновесия между P и NP - между прошлым и будущим, и между языком и обучением. Деньги - это то, что проецирует философские и абстрактные идеи на одну измеримую ось, и поэтому позволяет количественно уравновешивать их, даже если они несравнимы - они являются уравнением. Последнее десятилетие выразило усвоение важности будущего обучения - его ценности - но не его сущности и цен - риска в нем. Одним из результатов было создание гигантских компаний, которые в основном хороши в эффективной преемственности, но испытывают трудности с инновациями. Это как часть общей, и более существенной, тенденции снижения мировых инноваций - и все это несмотря на наличие дешевых денег, ищущих инвестиции любой ценой. Почему? Потому что дешевые деньги искали легкие инновации и избегали настоящих исследований и разработок - и их высокой цены. В последнее десятилетие наблюдается драматическое снижение числа стартапов в Израиле, и давно не появлялась мировая компания, которая изменила мир, как это случалось несколько раз в первые два десятилетия информационной революции. Не говоря уже о падении области разработки алгоритмов в пользу единственного алгоритма - глубокого обучения - в области, которая пытается не платить цену обучения как риск, а только пожинать его как ценность (даже как область исследования). Вся индустрия венчурного капитала настолько боится риска, что создается системный риск, происходящий из того, что не берут реальные риски в реальных инновациях, а только в генерических бизнес-моделях, которые уже работают.

В более трудно измеримом способе, снижение уровня обучения и инноваций - выражающееся в общем снижении уровня системы - произошло также в области культуры. Низкий уровень литературы и искусства, и их низкие стремления, после достижений 19-го и 20-го веков, напоминают упадок греческого мира после падения Афинской империи, когда он был на пике своей имперской мощи - политической и военной. Как эллинизм, Запад действительно эффективен в распространении себя на остальной мир, но как и тогда, именно ядро отсутствует, и Афины уже мертвы. Последняя область, где все еще есть превосходство и инновации, точно как тогда, это естественные науки, математика и инженерия. Обучение в этих областях - это то, что продолжается последним после бума культурно-философских инноваций. Молодому талантливому и творческому коту сегодня стоит обращаться только на факультет естественных наук, если он заинтересован в экосистеме (системе в наших терминах), которая все еще хорошо функционирует (относительно) в плане обучения. Как мы видели с Римом, который умертвил расцвет культуры греческого мира, инженерия умирает последней. Почему? Научное обучение относительно отделено и объективно и независимо от культурного обучения (например, от политики, трендов, коррупции и т.д.), потому что функция оценки в нем более внешняя и стабильная. Весь человеческий прогресс примерно 10 миллиардов людей сегодня стоит на промилле населения около 10 миллионов ученых и исследователей.

Правило денег: ты должен играть картами, которые раздала тебе эпоха. Не теми картами, которые ты хотел бы, чтобы тебе раздали. Наша эпоха позволяет жить в благополучии, но не в живой культуре, то есть функционирующей обучающе. Но эпоха культурного упадка с политической стабильностью (Рим и его мир как пример) все еще позволяет свободный доступ к культуре прошлого, и поэтому ты сможешь выбрать связь с самой высокой и красивой из всех эпох: конец железного века II, с восьмого по четвертый век до н.э. Иудаизм - последний живой наследник эллинизма, и все прекрасное в нем пришло в прямое наследство от древних греческой и еврейской культур. А все плохое на Западе пришло от Рима и христианства, которые являются больными и мутными искажениями греческого и еврейского мира (и иногда их наследники уже не распознают это сквозь них, а отождествляют их самих с тем, что было в них искажено - и все еще осталось в них от него). Но почему именно эта эпоха была самой красивой или инновационной? Что ж, в ней письменность была впервые распространена как система, то есть в ней было первое "письмо" - культура как децентрализованная, а не властная система. Но почему, собственно, она была самой красивой и инновационной потому, что была первой?

Периоды расцвета или ренессанса - это периоды, когда происходят большие инновации в функции оценки, и из новой функции оценки (которая показывает, что имеет ценность или что красиво), создаются новые произведения и новое мышление, с большим энтузиазмом и конкуренцией и чувством открытия. На самом деле, сами ценности красоты и инновации приходят к нам от греков и евреев (и их синтеза в талмудическом эллинизме). И это в противоположность лицемерным моральным ценностям христианства или практическим ценностям римской эффективности и силы, которые являются определением Запада в его плохой форме, например американской (и полный синтез между ними был в средневековье, когда лицемерие - это разрыв между поверхностным и голым утилитаризмом и моральной претензией, что характеризует Америку и средневековье одинаково). Итак, нет ли здесь циркулярности? Было ли что-то особенное в ценностях железного века, которые "лучше" или "эффективнее" чем те, что были в римскую эпоху, или даже красивее и инновационнее? Что вообще делает более древнее более красивым - и парадоксально - более инновационным, чем культура настоящего?

Красивое и новое не являются вовсе отдельными ценностями, а являются двумя сторонами той же самой функции оценки обучения, и находятся в разрыве между функцией оценки и тем, что она оценивает (и так, например, они функционируют в математике). Красота и инновация - это ценности обучения, и действительно речь идет о культурах, которые поставили обучение во главу (изучение мудрости или Торы). Но происходят ли их красота и инновации только из того, что они поставили их как цель, или у них было другое преимущество над более поздними эпохами? Почему у нас так много учиться у этих культур, и кажется, что с течением эпох у нас только все больше и больше чему учиться у них? Разве не должно было быть наоборот? Где эффект устаревания? Разве мы не научились достаточно, или так много, с тех пор? Что ж, именно поэтому.

Что красиво в прошлом - это разрыв обучения между нами и им, через множество инноваций и функций оценки, прошедших по пути, как множество слоев глубокого обучения, которые накопились в разрыв почти непреодолимый - но все же непрерывный. Это геологические формации тектонического действия обучения, которые раскрываются через призму рассмотрения культуры прошлого. Например, изменение в языке, на протяжении эпох, делает древний язык полным красоты. И развитие в восприятии, на протяжении эпох, делает греческую философию прекрасной. Религиозное изменение делает древний миф глубоким до неисследимости, а литературное развитие делает первую литературу потрясающей в своей силе. Обучение, накопившееся в системе как развитие - это то, что мы переживаем как красоту и как инновацию, когда мы рассматриваем историю системы, и особенно ее глубокую историю. Глубина - это не глубина просто прохождения времени, или случайного изменения или модного или просто случайного дрейфа. Глубина происходит из того, что обучение накапливается как слои в археологическом телле, и из многих и трудных этапов, через которые оно прошло. В чтении Торы (или Платона) мы чувствуем обучение языку, культуре и мышлению с тех пор на протяжении тысяч лет.

Итак, является ли причиной потрясающей красоты просто то, что речь идет о первых культурах, в смысле культуры как системы (как культура сегодня, а не культура как цивилизация), то есть о первых, которые являются живыми сущностями и гораздо менее монолитными, чем то, что нам известно до них? Что ж, нужно спросить, что означает первая культура. Заключается ли ее важность просто в том, что прошло больше времени, или точнее прошло больше обучающего развития с тех пор, чем по сравнению с тем, что пришло после? Не похоже на то, ведь отношение между их ценностью и культурами, которые пришли после них, или переменами времени, которые пришли после них, "несоизмеримо" и не приближается к линейному отношению к числу лет или изменений, которые прошли.

Заметим также, что самые красивые культурные произведения этих культур - вершины, как Бытие до Чисел, или Илиада и Одиссея - занимаются и происходят именно из мира, который предшествовал даже им: бронзового века. Красота и инновация, которые эти культуры воплощают, происходят в основном не из достижения, достигнутого в их дни, а из того, что они культуры, которые отражают нам весь доисторический человеческий мир, предшествовавший им, со всеми сотнями тысяч лет его обучения, и в них глубоко внедрены все его слои больше, чем в любую более позднюю эпоху. Самое слабое эхо - это все еще самое далекое эхо, которое мы способны услышать и почувствовать. Через древние культуры мы чувствуем человеческий мир непостижимой длины, предшествовавший им. Через восприятия, внедренные в древний язык и реальность жизни, мы чувствуем что-то из мира древнейшего человека, и каждое движение является продуктом древнего и глубокого как море обучения, которое уже почти полностью потеряно для нас, кроме как через слабый шепот. Мы замечаем на горизонте, что мы стоим на плечах гигантов, которые сами стояли на плечах гигантов больше них, которых мы уже не увидим, потому что плечи наших гигантов скрывают их. Можно ли вообще видеть назад через Гомера или Исайю? Потому что через Шекспира или Гёте можно. Действие древних культур на нас происходит не только из разрыва обучения от железного века до сегодня - но из разрыва обучения от всей предыстории до истории, который выражается в начале эпохи письма.

Котом я был и состарился, и видел, как величайшее препятствие для людей в понимании философии обучения - это эгоцентрическое человеческое видение обучения как личного обучения, которое происходит из индивидуализма нашего времени. То есть, непонимание именно базового нейтрального и технического понятия, которое под обучением - системы. Поэтому человек может думать, что он не зависит от своей эпохи, и что он создаст культуру для себя, или отождествлять себя с системой (действительно, он пример системы, но далек от того, чтобы быть важным примером как культура, и уж точно не является "той" системой). Слово "система" в философии обучения похожа на ее значение в теории систем, и она отличает ее от ограниченной теории обучения индивидуума, которая была возможна как нео-кантианское продолжение, не усваивающее философию языка (еще пример системы, которая пыталась быть "той" системой). И в противоположность человеческому высокомерию, который думает, что он образец мира, кот знает, что обучение - это образец ландшафта своей эпохи. Поэтому ты должен мудро выбрать свою эпоху - систему, которая является твоей системой отсчета, потому что никто не выбирает эпоху, в которой родится - и умрет.

Всё - возможно

Когда мы замечаем, что квантовый мир особенный, мы должны спросить себя: является ли наша перспектива на квантовый мир особенной, или может быть сам квантовый мир особенный? Что ж, есть и третья возможность: ни то, ни другое не особенное. Когда мы смотрим на квантовый мир сверху, с разницы многих порядков величины в перспективе, мы замечаем, что он состоит не из реальности, как наш мир - а из возможностей. Что ж, возможно ли, что тот, кто смотрит на нас сверху, с достаточно большой разницы перспективы, видит и нас не как реальность - а как возможности?

То есть, возможно ли, что переход от причинного к возможному в рассмотрении явлений происходит из самого увеличения разницы в сложности? Ведь эта картина реальности антиинтуитивна, потому что картина построения реальности будет склонна видеть именно самые маленькие строительные блоки как более простые и конкретные, а то, что построено из них как менее определенное и более сложное и свободное. А здесь именно самое большое кажется необходимым и самым материальным, и под ним причинное, и самое внизу находятся только эфемерные возможности. Материя состоит из духа - а не наоборот. Кот на столе - это то, что состоит из уравнений Шрёдингера и высшей абстрактной математики. И кто знает, может быть с точки зрения порядков величины, дух поднимается вверх или спускается вниз? Может быть на самом деле восприятие построения мира обратное?

Что ж, если мир - это материальная композиция, то мы бы ожидали атомов атомарных внизу, как базовые кубики лего. Но если мир - это духовная композиция - то есть обучение - то мы бы ожидали именно духов там внизу, и может быть даже демонов. Язык - это система, которая состоит из простых материальных элементов, как комбинации букв или слогов - то есть система комбинаций. А обучение - это система, которая состоит из обучений глубоких и все более и более, до бесконечного исследования. Нейрон - это именно более шумная вещь и менее определенная, чем мозг. Эволюция на уровне особи намного более случайна, чем на уровне целого. Судьба одной сделки или компании окутана туманом намного больше, чем судьба всей экономики, или ETF. Сложность начинается снизу, и не строится снизу, а наоборот сходится наверх, пока не превращается в необходимость и не воплощается в однозначной материи. Потому что то, что превращает дух в материю - это его однозначность.

Материя здесь, а не там, а дух и здесь и там параллельно, он содержит в себе много возможностей - это его сущность. Каждое конкретное обучение в настоящем построено на бесчисленных эфемерных обучениях и методах, которые предшествовали ему, в глубинах предыдущего обучения, и чем дальше отдаляются, тем более туманными и свободными они становятся. Кто знает, каковы первоначальные источники этой идеи, откуда она выросла, как в моем мозгу, так и в истории, и как трудно проследить за ними. Но ее выражение как конкретный текст нескольких битов материально и однозначно и ясно - языково. Но под языком есть мышление и под ним обучение и под ним более глубокое обучение и базовые методы, до философии.

Поэтому философия - это не самый верхний слой обучения, а самый глубокий - тот, который раскапывается в духовной археологии. Как кот я состою не из мышей, которых я съел, а из возможностей, которые создали меня. И отсюда крепкая связь с нашими родителями - и нашими культурами. Не что-то, что составляет нас под нами, как подсознательное - а пред-сознательное, что-то, что предшествовало нам, предыдущее обучение, которое под нашим обучением. То, что вообще сделало возможным кота, и там мы все приходим очень глубоко, например: что-то, что сделало возможным кота - это Моисей. И что красиво - это то, что ты можешь быть полным идиотом, но то, что сделало тебя возможным, недалеко от совершенства. И от красоты.

Поэтому за предыдущими обучениями есть древние обучения. Все, что выучено на достаточно предыдущем этапе обучения, доступно нам не как какое-то предыдущее предположение, которое вынуждает или причиняет текущее обучение, то есть не как строительный блок, который был положен ранее, а именно как способность строительства, которую мы приобрели: как инструмент мышления, как возможность сделать в этом обучении свободное использование. Древнее обучение дает нам свободу и не ограничивает нас. Оно дает нам инструменты и методы - строительные инструменты и строительные блоки для нашего использования - оно дает нам возможности. Предыдущая математика не вынуждает и не ограничивает текущую, а делает ее возможной - и расширяет ее. Это причина того, что математика не идет именно и сужается - мы никогда не удовлетворялись вселенной Евклида.

Линейка и циркуль не научили нас определенному построению или даже способу построения, а возможности построения: способности изобретать виды построения. То есть: возможность возможностей. Жизнь - это возможность вселенной. Обучение - это возможность жизни. Возможности находятся не в будущем, а в прошлом. Когда ты молод, все возможно, но это ты понимаешь только с точки зрения, смотрящей назад постфактум, а в настоящем возможности всегда ограничены, и ты "вынужден". Поэтому с жизнью ты становишься все более и более материальным существом и все менее и менее духовным, все более и более конкретным от младенца - который является миром возможностей - и пик материальности - это смерть.

Миф - это время неограниченных возможностей, и если ты ищешь пространство духовной свободы - открой литературу конца железного века. То, что для них было необходимостью - для тебя будет свободой. А невозможное находится в будущем. Как кот, тебе предшествовала возможность кота, а после тебя останется невозможность кота. По чему люди тоскуют? Не по тому, что было, а по тому, что было возможно. В твоем детстве у тебя не было много возможностей - но все было возможно.

Философская торговля

Почему в ценах на акции на бирже есть уровни, к которым она постоянно возвращается? Именно потому, что люди верят в то, что такие уровни существуют. Никто не умеет оценивать стоимость иначе, как с помощью предыдущих оценок, и принято говорить, что это ожидания, которые создают сами себя. Но является ли это полным объяснением? Не является ли это круговым объяснением - почему ожидания создают сами себя? Потому что поведение акции изучается инвесторами. Система не повторяет одно и то же поведение просто так - в ней есть обучение, которое создает это повторение.

Круговое объяснение похоже на языковое объяснение создания значения произвольного слова из того, что принято использовать его в этом значении в системе - система устанавливает сама себя. Поэтому система воспринимается как автономная - и занятая самосохранением. Сила стремится к силе по своей природе, и контроль порождает еще контроль, и так далее, пока мы не оказываемся затопленными круговыми объяснениями с низкой объяснительной силой (потому что они не объяснение, а описание, конечно). Но если мы спросим, почему вообще система выбрала зафиксироваться на этом, а не на другом - увидим, что это просто было изучено системой. И так мы можем объяснить поведение, которое нелогично, и вообще такое, которое динамично.

Так, например, каждый раз, когда индекс падал до определенного места ("дно") - он начинал расти по разным причинам. В техническом анализе это называют поддержкой. И на четвертый раз, после того как были опубликованы однозначные данные, согласно которым он должен был упасть - биржа как раз выросла, без какой-либо экономической логики. Так в чем же логика? Логика обучения. В ситуации неопределенности рынок просто выучил, что оттуда растут, и поэтому создалось ожидание, что оттуда как раз растут, и само общее ожидание создало рост. Вместо технического анализа, как будто существует именно там (на таком уровне, а не другом) что-то в реальности - онтологическое восприятие рынка - у нас здесь обучающий анализ рынка. Ожидания не создали еще ожидания и не распространились в системе сами по себе - ожидания были выучены.

Действительно, в момент, когда остальные игроки верят, что остальные игроки верят, что рынок будет вести себя определенным образом - логично действовать в соответствии с этим, по кругу. Но возвращается вопрос: почему и как возникла ситуация, в которой все верят, что рынок будет вести себя определенным образом, а не другим, например? Ведь если бы это было случайно, не возникла бы такая координация между всеми. Что ж, это не случайно - это выучено. Обучение в соответствии с прошлым выбирает между произвольными опциями, а не какая-то невидимая рука "системы" или равновесие, возникшее само по себе. Механизм обучения объясняет действие, которое явно противоречит экономической логике, и поэтому такое поведение рынка, которое сочетает капризность с глубоким коллективным суждением миллионов игроков (нет другого параметра поведения в мире, в который вложено столько мысли и мирового усилия, как ежедневный индекс в Нью-Йорке).

Поэтому если хочешь подготовить ребенка к реальному миру - научи его нардам, а не шахматам. Дай ему справляться с возможностями, а не с построением умозаключений. А затем научи его торговать на бирже. Способность справляться с экстремальными условиями неопределенности, которые содержат в себе также выведение выводов, и все это когда многое поставлено на карту - и не реагировать параличом (как большинство), а действовать в таких ситуациях - это способность вести бой, вести исследование, вести письмо или вести себя в жизни. Способность действовать, несмотря на опасения и тревоги, не с помощью их решения или покорения заранее, а параллельно с ними - гораздо важнее способности преодолеть их. Не нужно действовать против страха - нужно действовать несмотря на существование страха. Опасения важны - они выражают различные возможности - и не следует избавляться от них или подавлять их (кот - существо чувствительное и осторожное). Важно действие в сложной ситуации. Не бойся.

В чем разница между провалом украинской неожиданности и провалом неожиданности Судного дня?

Что такое война? Когда каждая сторона хочет быть той, которая научит другую. И тогда возникает борьба, кто научит кого. Каждый не хочет учиться и хочет быть учителем в системе. Поэтому война - это борьба обучения. В ситуации, когда внутреннее обучение обеих сторон хорошее (демократия может помочь), война не возникнет. Но в момент, когда нет балансов и внутренних циклов обратной связи и контроля - они становятся внешними. Круги становятся больше, менее эффективными - и намного дороже. То есть: когда система (государство) не учится внутри - обучение становится внешним, и система, в которой происходит обучение, расширяется, чтобы включить ее в себя, и поэтому включает другие государства, а также другие международные системы (например: рынок долга или решения международного сообщества). То, что не идет в мозгу (внутри) - идет силой (снаружи). Так возникает насильственная борьба, дрессировки с помощью наказания. Как побеждают в борьбе обучения?

Что ж, как и в жизни, в современной войне между государствами каждая сторона готова заплатить цену, и даже тяжелую цену, за свои цели, но не готова выйти фраером - и глупцом. Справедливость цены важна для нее - можно жертвовать и даже много ради родины, но нет готовности платить даже низкую цену - напрасно или ради глупого тщеславия генерала. Есть готовность платить цену крови - но не завышенную цену. Поэтому война больше похожа на битву умов - чем на битву сил. Каждая сторона пытается представить другую армию - если можно в глазах мира, и если можно в глазах другого народа - как неумеху и неудачника. Не сама цена в человеческих жизнях вызывает гнев народа на свою армию - а промах, ошибка, провал, и сам факт того, что противник был более изощренным и поймал его в ловушку.

Поэтому элемент неожиданности и хитрости и уловки - если он правильно передается целевой аудитории (и особенно: вражескому народу) - важен не меньше в победе, чем сама победа в бою. Солдаты хотят чувствовать, что у них есть командующий, на которого можно положиться больше, чем на другую сторону, а не обязательно более сильная армия. Цель в современной войне - вызвать у другой стороны недоверие к руководству через повторяющиеся провалы с его стороны и восприятие его как пойманного со спущенными штанами, поэтому в Судный день было поражение. И все это потому, что речь идет не о чисто силовой борьбе, а об обучающей борьбе, которая ведется силовыми средствами - кто умнее, и кто научит урок кого.

И международное общественное мнение, и национальное общественное мнение хочет отождествляться с успешной стороной - а не с неудачником. Поэтому эффективная пропаганда - это не прикидываться жертвой или предупреждать об опасности или становиться жертвой в бою, а скрывать свои ошибки и раскрывать ошибки противника, представляя их как чистейшую глупость, какая только возможна, и если можно - представить его как того, кто не учится. Как голема, который не учится на своих ошибках и повторяет их. С тем, кто не учится - ни одно обучающееся существо не может отождествиться, и это лишает его человеческого облика. Тупость представляет его как непроницаемого, как нечеловеческую человеческую массу, как безжизненное пушечное мясо, чья смерть не вызывает чувств, как животное существо, идущее на убой. Человек способен отождествиться со злом - но не с идиотизмом. Человеческое желание быть на стороне, которая преподает урок идиоту (то есть: негодяю), не знает насыщения - убедись, что это будет твоя сторона.

Россия обеспечивает свое место в истории - как плохой пример (и не забудем: No1 по повторяющимся убийствам народов в современную эпоху)

Итак, почему для лидеров так важно, как их будет видеть история, и особенно в области войн? И почему история важна таким же образом - и в той же степени - для государств? Потому что история - это то, чему мы учимся из прошлого. То есть: она является долгосрочным продуктом, на который нацелена война - изменение истории. В войнах все время занимаются "уроками войны", и это во время войны (не просто по ее окончании!). Уроки - это главное, что формируется, меняется или кристаллизуется в ходе боевых действий. Поэтому они всегда и неизбежно преждевременны, и никогда не ждут "достаточно". Уроки войны - это не какое-то интроспективное или академическое приложение, отдельное от войны, или что-то, что приходит после нее - они и есть война: война идет за урок. Поэтому война всегда за историю.

Извлечение уроков - это духовная среда физической борьбы в грязи и поразительно обширных материальных действий войны - точно так же, как дух является средой над телом. Поэтому тактические ходы важны - и поэтому успех в них важен. Если бы он не был важен и уроки были бы принципиальным и общим вопросом справедливости (а не обучения) - не было бы смысла в борьбе за каждую пядь. Обучение - это то, что превращает микро-тактическую борьбу, незначительную и несущественную в терминах целого - в борьбу за историю. Точно как нейроны для мозга или гены для эволюции - всегда ищут накопление распределенного усилия, которое приводит к решению и обучающему повороту. Решение - это падение жетона, и это причина, по которой оно происходит в сознании. Но оно не переходит в сознание напрямую, как коммуникация, как в восприятии дешевых операций сознания ЦАХАЛа, а опосредовано через сизифово и дорогое обучение. Желание обучения без оплаты цены обучения - яалонская "идея" - глупа. История изучается победителями - а не просто пишется.

В области исторического исследования принято противиться обучению из прошлого о настоящем и тем более будущем (и даже пытаться показать, что то, чему можно научиться из истории, это то, что нельзя научиться, и уж точно ничему конкретному). Но это сопротивление подрубает ветвь, на которой сидит эта исследовательская отрасль: причина изучения истории - это обучение из истории. На самом деле, это сопротивление направлено на примитивный тип обучения из истории, например простое проецирование из примера, или нахождение направления в истории, то есть это сопротивление детской методологии. Но серьезное обучение из истории должно быть основой дисциплины, например: обобщение из множества релевантных примеров или выявление глубинных тенденций - и даже указания на будущее.

Отвергать любое обучение как заинтересованное - это оксюморон. Академическое "объективное" обучение из прошлого, ради него самого - это иллюзия, и не потому, что история должна учитывать политические "субъективные" интересы (бесконечная одержимость области), а потому, что настоящий интерес - это обучающий интерес (и нельзя отрицать его - как интерес). Это интерес системы как субъекта - то есть как обучающегося существа. Точно так же, как человек учится из прошлого: пока он учится, он уже обычно не сможет исправить, но он сможет передать свое обучение своим детям или другим, чтобы они не попали в те же ямы, из которых он сам уже не выберется - а в ямы после них, из которых они не выберутся - но продвигаются в ямах. История действительно учит нас отчаяться от исправления - но мы не можем отчаяться от обучения, даже если отчаянно захотим. Не существует занятия прошлым само по себе, поскольку не существует прошлого как объекта - прошлое это то, что изучено.

О конституирующем творчестве и анти-конституирующем творчестве

Как создается культура? Вопрос похож на вопрос, как создается вселенная. Культура - это система, то есть само пространство, и поэтому для нее невозможна нулевая точка, нечто из ничего, а только точка отправления. В чем разница между ними? Что ж, это не философский вопрос - в смысле до философии обучения - а обучающий вопрос, и мы можем выучить ответ на него, ведь существование таких начальных точек как раз очень распространено, во многих областях и во многих культурах. Рассмотрим в качестве примера Платона, из которого вышла западная философия, именно потому, что процесс превосходно задокументирован относительно его первичности. Что же на самом деле произошло там в тот момент, который можно довольно точно локализовать, в начале средних диалогов?

Платон достигает там своего пика, именно когда кажется, что он стоит перед литературно-концептуальным кризисом, после того как его герой умер, в драматической кульминации (как в христианском, жертвенном перевороте греческой трагедии, где герой не согрешил гибрисом, хотя ясно, что да). Как продолжать отсюда? Фигура Сократа была представлена в полноте, включая уникальный жанр диалога, и закончилась пьеса его жизни. Кажется также, что все, что помнится о нем, уже увековечено и записано - и что теперь? Проект завершен, нет?

Сюжетное затруднение - это только выражение мыслительного затруднения, которое несомненно было направлено на двойную фигуру писателя-говорящего, Платона-Сократа, как утверждение: является ли философия только разговорами? Является ли она только методом исследования, или у нее есть какое-то содержание (не говоря уже - о выводе)? Может ли философия выйти с рыночной площади в академию, или она только отрицательный метод, который всегда заканчивается отсутствием завершения, апорией, а не рассказом. Возможно ли, что Сократ только извлекает из своих собеседников замешательство - запускает муху в бутылку - и он отрицательный софист, чей главный ход риторический и заканчивается беспорядком, или у него есть также своя положительная упорядоченная доктрина? Есть ли после фило софия, и есть ли за этикой (как) также онтология (что)?

Время притупило религиозное жало разрыва, поскольку истории богов кажутся нам литературно произвольными (деус экс махина), и мифологическое лишено теологического содержания. Но мучительный вопрос, который висел в воздухе, является ли это новой религиозной вестью, против богов и существующего религиозного истеблишмента, был несомненно глубоким религиозным кризисом - и стоял за казнью Сократа (как Иисуса!). Как построить литературное решение, которое действительно с точки зрения сюжета, и которое не всегда заканчивается отсутствием пуанты? Платон нашел и исчерпал единственную пуанту, исчерпания чаши с ядом, которая превращает последовательность диалогов в трагический рассказ. Но это содержательное решение, одноразовое, а не формальное решение для жанра диалога. Здесь есть одноразовый трюк, а не новый метод. Не только его герой умер - также жанр умер. Как выйти из этого? С помощью точки отправления. Не пуанты.

Когда он оставляет жанр трагедии, Платон пытается сначала обратиться к классическому философскому литературному решению до него - мифической космологии, и даже флиртует с написанием самого мифа. Он пытается вложить в уста своего героя в кульминационный момент его последних мгновений упорядоченную религиозно-научную доктрину, в формате этого мира и выдуманного будущего мира, и придать ей силу завещания, но решение очень искусственное - и литературно не убедительное. Например: не органично для персонажа, а приклеено, и кроме того без обязывающей силы, а просто разговор в пустоту, который даже портит поэтическую кульминацию - смерть Сократа. Нет мифа наполовину - если хотят, нужно идти до конца, как христиане. Сократ не может быть лидером секты как Пифагор. Он не пришел с Востока - он афинянин до смерти.

Конец и не завершено? Платон обращается теперь к материалам до его рождения. Кажется, что Пир - это последний настоящий диалог, который еще с трудом помнится, который Платон восстанавливает из слуха из уст слуха из... именно потому, что это событие запечатлелось как легендарное в коллективной памяти. Сам вечер стал мифологическим, и Платон пытается здесь снова свои силы в написании мифа творения - мифа начала, а не конца - вкладывая его в уста жрицы (и может быть также комика), и на этот раз результат более здоровый, но все еще не может быть принят всерьез, кроме как ограниченная притча. Во всех своих литературных попытках (также в дальнейшем) Платон не успевает подражать настоящей мифической литературе, потому что он слишком сознателен, и создает ощущение обмана и формирования сознания - его миф это инструмент, а не цель. Как нельзя изобрести культуру - нельзя изобрести миф. Только подделать. Его решение недействительно. Жанр больше не доступен (кроме как в методе рабби Шимона бар Йохая, где речь идет об уникальном решении "настоящей подделки").

Но кто попробовал творческую свободу - и свободу от учителя - не может отвыкнуть, и Платон находит третье литературное решение - и первое по значению. Из далекого третьего лица, прячущегося глубоко за юбкой учителя, Платон вдруг становится в Государстве - своем великом диалоге - Сократом от первого лица, когда ясно, что речь идет об обработанном диалоге самого Платона с двумя его братьями. Пьяный от литературной свободы, само письмо овладевает им, и документирование превращается в изобретение, и лучшие из мифов - в меткие и чудесные притчи (притча о пещере, притча о кормчем, и т.д.). Ученик освобождается от того, чтобы быть куклой учителя, и овладевает учителем как куклой, потому что шоу должно продолжаться. Поэтому диалоги перестают быть сократическими, то есть диалогическими, и становятся платоническими, лекциями идей: мир идей. Здесь больше нет терапевтического и личного интереса к конкретному собеседнику, которому теперь остается весь разрешенный репертуар блондинки в мужской фантазии свидания: кивать, соглашаться, кивать с энтузиазмом, и главное варьировать все синонимы к "да". Действительно, конечно, необходимо, несомненно, оказывается, ясно, по-видимому, признаю, согласен, правда с тобой, истина, устойчиво, верно, существует, нельзя сказать иначе! Не хватает только супер и класс.

Что здесь произошло? Платон создал жанр, не признаваясь в этом даже самому себе (даже его ученик Аристотель начал с диалогов, пока не перешел к упорядоченным лекциям, и завершил революцию). И что это за жанр? То, что мы сегодня называем философией. И вообще - научная литература. В начале Государства софист набрасывается на рассказчика и утверждает, что его метод негативен и разрушителен, без позитивного созидания, а в остальной части диалога освобожденный Платон завоевывает новую и неизведанную территорию в исключительном творческом порыве, который превращает всю остальную философию в примечания к нему. Почему? Не потому, что там действительно все есть, а потому что он касается всего пространства, и поэтому нет ничего, что задним числом не было бы намечено и свернуто в нем - он создает само философское пространство. Он сам является отправной точкой, потому что все возможности уже в нем, хотя он не является точкой начала - потому что такой нет. Нет мыслителя, с которого все началось на оси времени, а есть только мыслитель, в котором все было заложено как пространство.

Ведь обучение не начинается с какой-то точки, с какого-то начала и большого идейного взрыва, а всегда находится внутри системы. И то, что произошло здесь - это создание системы - пространства - а не создание времени. Система еще в своем начале - это маленькая целая вселенная, младенец - но вселенная, и в ней уже находятся небеса и все их воинство: все силы и частицы и напряжения, которые превращают ее в систему. Уже Хокинг установил: Вселенная началась с пространства, возможно даже бесконечного (которое с тех пор расширялось), и у нее не было первой точки во времени.

Итак, обучение не продвигается как последовательность доказательств, построенная из первых аксиом, а сами основные аксиомы являются пространством, позволяющим существовать всему учению целиком. А остальное - иди и учи. То есть: изобретение обучения - это не первый шаг или ход в последовательности обучения, а изобретение метода. Платон открыл метод, выходящий за рамки литературы и даже софистической традиции риторики и дискурса (включая сократический) - он открыл философию. Были до-платоновские философы, но они философы только задним числом, потому что Платон создал философию (в ее нынешнем понимании). Он создал жанр, как бог, не как первопричина: он создал - не вызвал - мир. И отец западной философии - или любой другой области - чаще всего не лучший строитель. Он изобрел игру, но не был лучшим игроком (Аристотель больше него). Основатель никогда не является "самым явным философом", потому что он находится на стыке между философией и тем, чем она могла бы быть.

Мы должны понимать, что мы читаем Платона задним числом как автора, принадлежащего к области философии (до него философия была школой - не областью), но в той же мере в тот творческий момент был заложен потенциал превратиться в совершенно другие вещи, а не в новую область, например: в новую литературу или новую религию. Очевидно, что Платон в "Государстве" ведет поэтическую титаническую борьбу с "тем" писателем, отцом греческой литературы, Гомером. Отсюда враждебность (которая убеждает только как отцеубийство, как Зах и Альтерман), и отсюда любовь - греки учили Гомера так же, как евреи учили Тору. Платон искал жанр, в котором он мог бы завоевать для себя гомеровский статус и убить эпос как творческую возможность (он преуспел! сюжеты о богах никогда не вернутся к себе) - он пытался заменить формулу. Если бы, например, он развил притчу, могла бы родиться новая греческая проза (литературного таланта ему не не хватало).

Альтернативно, и с еще большей силой, из группы учеников Сократа могла выйти новая религия - и очень христианская, с Платоном в роли Павла. Когда читаешь начало средних диалогов, возникает вопрос, какое новшество принесло христианство в мир - потому что все там есть. Включая чистилище. Единственное, чего не хватает - это веры. Платон определенно не был чужд мистике, но не смог создать сильный миф. Если бы автор был более миссионерским, возможно, мы получили бы догму вместо академии, и апостолов с посланиями вместо бесед и диалогов. На той ранней стадии, после шока от убийства лидера с рынка, не было ясно, что философия не на пути к превращению в религию - или секту.

Итак, учредительное произведение - это то, которое раскрывает векторы пространства, и это суть величия и гениальности, а не какая-то сверхчеловеческая способность быть умнее всех, кто пришел или придет после тебя, и учитывать все, как будто ты путешествовал во времени в будущее (как думают о великих в Торе - и самой Торе). Видение - это не предвидение, а создание спектакля. Гений - это тот, кто открыл Америку - открыл пространство возможностей, а не тот, кто создал Америку, то есть реализовал их. И почему бы нам не сказать, что только задним числом создался потенциал гения, при взгляде назад, и только те, кто пришел после него, создали его вообще как потенциал? Потому что гений, в самом создании системы - и это его истинное величие - уже начал раскрывать ее в миниатюре. Он дал множество примеров для обучения и научил, как учиться в ней - а не просто учился в ней сам. Он не был сингулярной точкой, чье создание необъяснимо (романтический взгляд), а маленькой системой, которая иногда поражает нас своим видением будущего, потому что речь идет не о будущем во времени - а о продвижении вперед в тех же направлениях в пространстве. То есть: речь идет о направлении к будущему, а не о достижении будущего - не о самом будущем направлении.

Так, например, мы видим в начале "Государства", в противостоянии с софистом, утверждающим, что сила определяет справедливость, Фуко и Маркса (Платон сокрушает их и концепцию заговора - сам обладатель власти не знает, что действительно хорошо для него, и поэтому не способен конструировать ложное сознание. У него нет вообще всемогущего понимания, необходимого для контроля над духом. Платон знает: капитал и власть не такие умные и изощренные, а довольно глупые. У силы нет мозга). И так мы видим в учении о душе, разделенной на три части, даже Фрейда, включая связь со снами.

Но в каком смысле Фуко или Фрейд содержатся в Платоне? Иллюзия, будто нельзя создать ничего нового и все уже сказано, происходит из непонимания того, что такое новое - и что такое обучение. Культура - это не текстовый файл, в котором вдруг появляется новая "вещь", которая не была сказана раньше, и отсюда ее ценность (наоборот, такое появление было бы произвольным и бессмысленным) - а только новое обучение. У новшества есть ценность, если оно "обновило", то есть ход обучения. Поэтому оно по необходимости приходит из того, что уже было. Не все может прийти из того, что уже было - иначе это не обучение - и отсюда вообще огромная важность того, что было, оно диктует, что может выйти из него путем обучения. Это источник феномена учредительных произведений (иначе зачем бы вообще были такие? каждому растению нужен ствол?), а не какая-то романтическая гениальность духовных гигантов, чьим прахом у ног мы являемся. Не величие Платона, а величие его метода - величие обучения.

Обучение непрерывно как линия, но разветвляется как область - и живет в пространстве. Поэтому невозможны прыжки духа вперед, например листья без ветви (нет нового самого по себе, без его включенности в обучение), но вполне возможны прыжки в стороны, при смене ветвей. Платоновский поворот мог быть другим - каждое разветвление начинается с близости толщиной с волос. Насколько, клянусь Зевсом, был близок Платон к основанию просвещенной монотеистической религии, возможно до реформизма и реформации, в которой боги - лишь символы единого божества?

В целом, греческие философы были религиозными националистами, а не светскими. То есть: просвещенными толкователями своей религии. Но разве Афины не были слишком далеки от Иудеи? Монотеизм - это не идея, которая выросла независимо во многих культурах по всему миру, а, видимо, родилась только один раз. Что ж, нам не хватает кусочка в пазле: откуда вообще началась философия? Самое значительное культурное влияние - с Востока - от персов или евреев, например в таких идеях, как перевоплощающаяся душа, которая судится за свои дела в загробном мире и получает награду и наказание, и дуализм тела-души. А платоновский миф о рае даже упоминает четыре (!) реки - не случайно. Фалес был финикийцем, то есть ханаанеем, и его настоящее имя - Таль, то есть вода на иврите. Отголоски мифа о бездне как воде и о творении как разделении вод от вод, несомненно, связаны с "все есть вода". Дух Божий витает над водами.

Философия не была естественным внутренним афинским развитием или чисто греческим творением, а возникла из столкновения с культурной альтернативой - державной соперницей. Персидская империя через Малую Азию соприкоснулась с культурной границей, где впервые выросла философия, а в Афины философия пришла только в конце, после того как расцвела на периферии (Милетская школа - и от нее Элейская). Отсюда можно видеть в философии синтез между Персией и Востоком и греческой культурой, который привел к абстракции и объединению (подобно библейскому монотеизму, который был синтезом абстракции и объединения между Месопотамией и Египтом). Когда две разные культуры сталкиваются и встречаются - общее между ними становится очень абстрактным, потому что то, что отличает каждую - это конкретное. Не объединение множеств, а пересечение ответственно за подъем на уровень выше обеих систем. Вместо того чтобы загрязнять друг друга противоречивыми предпосылками, они очищают - абстрактными общими предпосылками. Если так, сможем ли мы найти еще примеры учредительного творчества и рассмотреть общее?

И вот, к удивлению, это не редкое явление - а почти универсальное. Кроме разве что французской культуры (Монтень? из которого выросли исповеди Руссо), мы можем найти такое доминирующее центральное произведение почти в каждой основной культуре: Библия для еврейской культуры, Гомер для греческой, Конфуций для китайской, Вергилий для римской, Данте для итальянской, Дон Кихот для испанской, Шекспир для английской, Фауст для немецкой, Евгений Онегин для русской, и т.д. Что общего у этих произведений, кроме того, что многие из них естественным образом учреждают сам язык? Они, как правило, являются поэтическими повествовательными произведениями, но еще больше - в них заложены координаты и напряжения, характеризующие целую культуру, которые потом становятся измерениями и пространствами, в которых она развивается.

В Евгении Онегине мы можем найти, например, русское слияние между увлекающимся романтическим элементом и циничным нигилистическим элементом, которое характеризует и продолжение русской культуры - включая обесценивание человеческой жизни и готовность к жертве. Все дерьмо уже заложено там, Путин в матрешке Пушкина, но и Достоевский. Итальянская культура движется между католическо-структурным элементом и чувственно-живописным. Немецкая - между темным романтическо-фантастическим элементом и просвещенным и научным элементом. Английская - вслед за шекспировской одержимостью предательством, его последствиями и наказанием - заперта между традиционным порядком и общественным долгом - "подобающим" - и реализмом (отсюда развитие иронии, вежливости и юмора). Испанская - между фантастическим и игровым элементом и реализмом. Французская - между личным эмоциональным и философствующим и обобщающим. И так далее. Существует прямая связь между богатством в основополагающей книге и богатством литературы и культуры, которая из нее вырастает, но это верно и для отрицания. У каких культур есть жалкая основополагающая книга?

Прежде всего - у крупных религий с более чем миллиардом человек. У христианства, ислама и индуизма. Когда мы как евреи знакомимся с учредительной литературой других религий, мы поражены низким уровнем текста, как с литературной, так и с мыслительной точки зрения. И здесь учредительным примером, анти-платоновским, является Новый Завет, именно из-за идеологического сходства этих двух греческих текстов, которые реагируют на травму казни обожаемого учителя и жаждут его признания. Кто были авторы Нового Завета? Больше всего они похожи в наши дни на американских евреев - знают немного поверхностного иудаизма (с ошибками, и не всегда иврит), сильно подвержены влиянию ценностей общества, в котором они ассимилировались, и интерпретируют свое еврейство в соответствии с ними, не замечая разницы. Они абстрагируют из иудаизма все специфическое в пользу общего добродушного китча и заменяют хасидизм ханжеством. Здесь, в отличие от философии, абстракция при встрече культур эмоциональная - мы все согласны, что добро добро и милость милостива и любим любить (как пересечение между монотеизмом и греческой наукой может прийти к монизму "все есть вода").

Евангелие от Матфея, открывающее не случайно, является лучшим текстом (все относительно) с литературной точки зрения, потому что оно было написано немного больше под влиянием библейской литературной модели, и действительно бесконечно цитирует стихи, и в нем Нагорная проповедь, написанная с определенным риторическим талантом (хотя пустая и смехотворная с точки зрения мысли, и представляет хасидизм глупцов. Сочинение подростка). Нет ничего лучше чтения Нового Завета, чтобы понять светское отношение на Западе к религии как к детской - презрение. Можно было бы отредактировать из Евангелий один сильный текст, но литературное исполнение жалкое и портит весь сюжетный и мыслительный потенциал (теология действительно является попыткой компенсировать низкий уровень - и построить этаж). Как эта вещь преуспела? Как эта совершенно непривлекательная для чтения книга привлекла массы? Более того - кажется, что речь идет не о случайности - потому что эти качества присущи, например, и Корану.

Текст скучный, лишен сюжета и напряжения (все предрешено до тошноты), повторяющийся и монотонный до навязчивости и одержимости, миссионерский прозрачный и лишенный какой-либо изощренности, открыто промывает мозги отталкивающим образом, а персонажи (включая Иисуса) плоские как доски креста. Но если речь идет не о прозе, а о религии, может быть, текст слаб литературно и силен идейно? Была ли у самого Иисуса сильная или интересная весть? Был ли он личностью большого масштаба, чье послание было испорчено только бездарными авторами Евангелий? Что ж, Иисус выглядит не менее жалким, чем текст. Он рассказывает притчи на уровне трехлетнего ребенка, не попадающие никуда и лишенные пуанты, его остроумие на уровне шуток средней школы ("ты сказал!"), и у него нет никакой интересной или изощренной вести кроме банального дебильного преувеличения. Если у него была харизма, кажется, она работала только на людей самого низкого интеллектуального уровня в обществе, и его проповеди вызывают скорее жалость, чем побуждают к милосердию. Но, может быть, Иисус действительно не был интеллектуальным гением - а был нравственным гением?

Был ли Иисус великой моральной личностью, или раввином-фарисеем (на самом деле из наших) и хорошим евреем, как хорошие евреи в двадцатом веке (Флуссер) любят рассказывать себе, чтобы чувствовать себя просвещенными - и присвоить его обратно? Что ж, из текста не отражается образ симпатичного и милосердного еврея, или обладателя духовных качеств, а образ эгомана без тормозов, демагогичного сектантского лидера за грош, который именно из-за своего низкого уровня способен считать себя невесть кем (как обычно происходит). Он, говорящий о себе в третьем лице как Берланд, назначает себя на мессианство, и когда этого недостаточно - на божественность, без какой-либо реальной вести кроме своего собственного эго, пока эго-трип не убивает его (надеюсь, он не злоупотреблял сексуально своими верующими, потому что такие всегда склонны и к антиномизму, а текст намекает на обвинения против него в отношении контакта с женщинами). Больше всего он напоминает нам писак и поэтических недорослей в современной еврейской литературе, у которых талант находится в обратной пропорции к эго. Они уверены, что они весть человечеству и спасение культуры и дар Божий народу Израиля, хотя у них нет даже особой личности, кроме амбиций, которые так же безудержны, как и лишены оригинальности и осознанности. И это объясняет также следующий поворот в сюжете: крайний гнев на то, что мир их не признает, который не знает никаких пределов и утешения. Неспособность принять неудачу неспособного и бесталанного. Высокомерие, происходящее из неполноценности.

Потому что последняя мода - восхищаться именно Павлом, как тем, кто принес новую весть, или проповедовал несколько проповедей, которые только наполовину хромают. Ведь если нет вести в Евангелиях, может быть, она обитает в Посланиях: нет ли хотя бы вести в новой религиозной концепции? Не произошел ли там хотя бы теологический переворот и идейный прорыв (универсальность! исключительность сердца!), который и проложил путь к успеху? Что ж, не нужно никакого духовного новаторства или чего-либо кроме большого эго и нарциссического расстройства личности, чтобы объяснить христианство. Не универсальная идея привела в действие Иисуса и в конце концов привела к миссионерству, а сила неудачи и взрыв раненого эго создали безудержное миссионерство, неудача которого привела к универсальной идее, неудача которой привела к отказу от заповедей. Речь идет о простом и примитивном механизме (как эго), который действует снова и снова в эскалации до прорыва всех границ: методе предательства.

В Иисусе все предали. Не только фарисеи предали его, не только Иуда Искариот - но и остальные ученики, и даже Петр (его плач при крике петуха - один из немногих красивых - и человечных - моментов в истории). На самом деле даже Бог предал его (Боже мой, Боже мой, для чего Ты оставил меня?). Текст не стал антисемитским случайно, в несчастной ошибке судьбы, а это его сущность и главное, в этом он сосредоточен - а не в страдании или распятии Иисуса, или его искуплении как жертвы, например, которые описаны мимоходом. На что мобилизованы вся риторическая сила и сюжетная манипуляция? На обвинение в предательстве. Страсти - это кровавый навет против евреев - а не повесть о крови Иисуса.

Почему важно предательство? Почему все должны участвовать в нем? Потому что внешнее обвинение - это первичный защитный механизм эго. Я виноват? Это вы! все вы виноваты (здесь есть перенос библейского кругового механизма вины народа за его грехи перед Богом - на его грех перед Иисусом). Христианин не может простить. Не способен простить. Потому что нельзя простить. Травма не знает конца не потому, что это жестокое телесное повреждение, а потому что это повреждение эго - и поэтому нет жесточе его. Это динамика мессианских сект - неспособность перестать верить (крушение их мира), которая выражается в отрицании (воскрес) и гневе (не на убийц - на предателей. Потому что не само убийство проблема - а боль отвержения, разочарования. Ведь нельзя разочароваться в Иисусе!).

Самолюбие не способно быть разочарованным. Безграничное я не способно принять непризнание своего величия и реагирует на нелюбовь безграничной ненавистью. Кто не хотел его как царя иудейского, получит его как мессию, а кто не хотел его как сына Давидова, получит его как сына Божьего, а кто не хотел его как сына, получит его как самого Бога. Не мессианство создало эго Иисуса, а эго создало веру в себя как мессию. Эго является первичным фактором в цепи домино, и не нужно никакого другого объяснения. И почему христианство преуспело? Именно потому, что оно детское, и поэтому обращается к массам. Текст не предназначен убедить кого-либо, он предназначен укрепить убежденных и промыть их мозги, не создавая в нем никакой сложности или диссонанса, а только один броский символ. Поэтому нет действительно содержания у религии - содержание это Иисус. Не читают Новый Завет и соблазняются - а соблазняются и потом читают Новый Завет. Мы действительно думали, что миссионерство работает с помощью литературы? Неполноценность - это актив, а не бремя. Не Евангелия были вирусными, а весть была вирусом.

И каковы результаты неполноценного учредительного произведения? Неполноценная и идеологическая культура, то есть жесткая и плоская, потому что ей не хватает измерений и пространства и сложности. И это относится и к светскому произведению. Энеида, например, стояла в корне духовной неполноценности римской культуры. Кажется, что больше чем Одиссею, Вергилий читал "Государство" и прислушивался к советам, как очистить Гомера и создать идеологическое произведение на службе власти. Энеида впечатляет больше как инженерный план конструирования сознания, чем как содержание, подходящее для инженерной культуры. Сам Эней - ходячая доска, и именно поверхностное сходство с Гомером подчеркивает различия - и поверхностность, не только персонажей, но и сюжета, сшитого грубостью легионеров. Как подобает и полагается имперской культуре брутальности Рима - которая вопреки своему имиджу (почему-то), всегда оставалась неполноценной.

Итак, в чем разница между учредительным произведением и анти-произведением? Вопрос в том, что приходит раньше и что учреждает что: социальная система или произведение (как система). Если система уже существует, и произведение приходит служить ей, оно будет апологетической наложницей, идеологическим, закрытым, ортодоксальным и анти-литературным. Так когда Вергилий пытается приклеить неполноценному Риму к Греции национальный эпос равной ценности, или когда пытаются превратить движения христианства и ислама в уважаемые религии книги, и выдают им промытый мозгами текст еще более промытый мозгами - тех, кто уже внутри. О, Красная книжка. Майн кампф, Коммунистический манифест, и "Магическое прикосновение" (отношения в иудаизме...). Но если произведение является госпожой, и оно продукт потока мозга, текущего в новое пространство - и учреждающего систему, тогда оно не произведение "преподавания", а обучения. Оно открывает, а не закрывает, и вводит читателя в свою развивающуюся тайну: метод, стоящий за ним. Отсюда странная способность одного произведения открыть период неограниченного творчества. И это причина, по которой такие учредительные произведения (включая Тору и Гомера) предшествуют системе, даже если исследователи не способны в это поверить. У них есть только служебные произведения - литература служанки.

Идейное сходство между христианством и Платоном проистекает не просто из базовой дуалистической структуры, а наоборот - сама дуалистическая структура (душа/тело, рай/ад, вечность/смерть, праведность/грех) проистекает из общего влияния: влияния доминирующей империи в формирующий период - персов - на евреев и греков, ибо так говорил Заратустра. Но если так, в чем источник различия? Приоритет системы над обучением - и наоборот. У Сократа были ученики и метод - у Иисуса была секта, поэтому он пытался создать над ними манипуляцию тех, кто внутри и кто снаружи, кто верен и кто нет (напряжение: кто предал). Ему нечего было сказать, и поэтому ничего не было написано, пока не возникла необходимость в том, чтобы что-то было написано. В начале было Слово.

Вспомнил о чем-то

Почему метод приводит к созданию системы, то есть к большому взрыву возможностей? Именно потому, что он является механизмом возможностей. Определенный процесс обучения в конкретном случае становится методом в момент, когда он систематичен и обобщен. Поэтому метод демонстрируется уже в своем начале на всех материалах мира, потому что его изобретение и есть момент понимания, что это возможно, и отсюда его удивительная плодотворность, которая создает целую область - в учредительном произведении. Поэтому новый метод никогда не будет продемонстрирован только на одном случае (чему бы мы научились из одного единственного каль ва-хомера?), потому что то, что делает его методом - это способность продемонстрировать его на бесчисленных случаях (отсюда внезапный исторический взрыв таннаитской литературы, почти из ничего). Поэтому демонстрация метода - это создание системы, которая показывает пространство его возможностей. Не просто демонстрация нескольких новых возможностей - а нового пространства.

У Платона момент изобретения - это момент затруднения - готовность пойти за пределы замешательства. Его изобретение - это способность превратить сократический метод из отрицательного в положительный: идти с диалогическим отрицанием распространенных представлений до самых неинтуитивных выводов, вытекающих из самого метода и его скрытых предпосылок - существования идей, о которых ведется обсуждение, вытекающих из самого обсуждения понятия как предмета (танец вокруг точки конституирует точку). И это сам классический философский процесс: очищение метода до содержания.

Параллельный процесс действует в развитии математики (как и в любой области абстрактного мышления), когда действие кристаллизуется в сущность, которая становится новым математическим объектом, над которым можно действовать. Это суть абстракции: из демонстраций - не примеров (демонстрации становятся примерами задним числом, после того как абстракция уже создана и есть понятие). Так бесчисленные операции нахождения наклона или площади в разных функциях кристаллизовались в понятия производной и интеграла, и множество операций как дифференцирование кристаллизовались в понятие функции, и арифметические операции сложения в понятие сложения, и разные понятия сложения в группу, и умножение в поле, и так далее. И так в истории философии: метод рационального мышления создает понятие разума, языковой анализ - понятие языка, и методологический анализ - понятие метода. У Платона понятийный анализ создал понятие понятия: идею.

И поскольку у Платона (в отличие от его учителя) речь идет уже о прямом обсуждении самого понятия, а не примерного представления о нем какого-то конкретного оппонента, речь идет на этот раз о внутреннем диалоге - и одностороннем. И внутреннее обсуждение абстрактных понятий есть суть философского созерцания. Платоновская философия является синтезом между положительными всеобъемлющими тезисами о мире, но произвольными и лишенными метода, досократиков, с сократическим методом утверждений и обсуждения, который противостоял им и был антитезисом к большим и необоснованным идеям. Поэтому это метод больших идей.

Каково будущее литературы?

Если мы исследуем основополагающие произведения, мы обнаружим, что они всегда написаны. В других областях, таких как искусство, архитектура или музыка, не существует феномена основополагающего произведения (потому что в них обучение происходит между произведениями, а не внутри одного произведения). Более того, мы обнаружим, что центральная, сильная (обладающая силой) и высшая литературная форма в мировой культуре - это сюжет, составленный из поэтических фрагментов. Почему? Потому что эта форма сочетает как самый красивый и совершенный локальный фрагмент сам по себе - стихотворение - так и самую привлекательную глобальную структуру - сюжет. Самая эстетичная структура создается, когда, как фрактал, красота присутствует на каждом уровне масштабирования. Но именно эта структура исчезла из современной литературы, которая разделила сюжет (ставший синонимом прозы) и поэзию (в основном лирическую). Так еврейская культура, родившаяся слишком поздно, упустила (из-за депрессии зрелого Бялика?) возможность такого основополагающего произведения, отсюда ее разрозненное пространство - нет отправной точки (ближайшее: Агнон). Но если высшая форма литературы была оставлена, что осталось сейчас? Что еще осталось обновить в литературной форме? Мы попробовали все?

Куда еще может продвинуться проза? Что ж, на протяжении века было много экспериментов с открытой прозой без окончания и разрешения, но чтобы продвинуться вперед, нужно спуститься с уровня целого на уровень фрагмента. Проза будущего должна быть написана как сюжетный рассказ, состоящий из цепочки отдельных фрагментов - миниатюр - каждый из которых заканчивается без завершения. Каждая миниатюра приводит ситуацию к осложнению и безвыходному напряжению, а затем переходят к следующей ситуации, которая произошла после и снова заканчивается так же без написания конца (апория), и так далее продвигаются к концу рассказа. Из каждого рассказа невозможно двигаться дальше, он бесконечен и безвыходен, и тем не менее движение продолжается, без какого-либо объяснения того, как это разрешилось, и даже без понимания, как выход вообще возможен. Так фрагменты становятся своего рода проблемами или упражнениями, оставляющими читателя пытаться вообразить решение, без катарсиса (как в жизни! проблемы не решаются), но с другой стороны сюжет продолжает продвигаться от фрагмента к фрагменту (как в жизни! жизнь движется вперед без разрешения чего-либо). Напряжение сохраняется и не разрешается - в отличие от детективного рассказа, где открываются все новые и новые проблемы, а затем решаются одна за другой в хиастической структуре.

Это своего рода роман-учебник, в котором нет решений, но он все еще сохраняет интерес благодаря нарративной сверхструктуре. Точно так же, как бесчисленные попытки и неудачи могут развиться в прогресс. И с другой стороны, каждая такая миниатюра стоит и сама по себе. Так избегают искусственности разрешения сцен в современных романах и их манипулятивного и нереалистичного плетения, где все сочетается как будто направляющей рукой мастера, в отличие от жизни. В предлагаемом "романе проблем" жизнь - и сюжет - это только бесконечная последовательность расходящихся нитей. Так мы переживаем жизнь: не решение за решением, разрешение за разрешением и закрытие за закрытием, а проблема за проблемой. Жизнь открыта - все только открывается и открывается, и ни у одной ситуации нет конца. Нет конца в природе.

А каково будущее поэзии? После смерти рифмы и свободного стиха (и возвращения к рифме), и после того как размер уже не релевантен для нас, потому что мы не читаем поэзию наизусть вслух, мы должны вернуться к истокам: к параллелизму. Это одна из самых красивых и суггестивных форм в поэзии, исчезнувшая из поэтики уже эпохи назад, и должна снова стать обязательной конвенцией, потому что она сочетает свободу содержательного выражения свободного стиха с сильной формальной структурой. Самая большая потеря в истории литературы - и возможно культуры вообще - это не диалоги Аристотеля или греческие пьесы, а утрата эпических разделов библейской поэзии (книга Праведного, книга войн Господних). Эта катастрофа привела к господству греческого размера вместо еврейского параллелизма в древней поэзии, и так поэзия на Западе стала формой, потерявшей одну из двух ног, и упустила бесконечные формальные возможности и огромное напряжение, происходящее из противоположных основ. И это в отличие от прозы, которая опирается на обе ноги Запада в более сбалансированной степени.

Вклад еврейского параллелизма в мировую поэзию был огромен, но только через его потомка, который перенес параллельную двойную структуру с содержания на звук: рифму. Еврейская поэзия дала миру рифму, которая началась с повторения того же слова в конце каждого предложения (вслед за "аминь" и "ибо вовек милость Его"), продолжилась в литературе чертогов и полностью развилась уже у Янная (см. раннюю версию "И дана будет сила"), и оттуда через христианство дошла до всего Запада, и стала ведущей поэтической формой в мире. Но этот извилистый и непризнанный путь помешал содержательному влиянию, которое очень обогатило бы формальное.

Кроме того, будущее поэзии находится в области, которая приняла именно прозу, и чьи стремительно падающие затраты, особенно с подъемом генеративных моделей, которые скоро будут создавать и видео, позволят и поэтам выражаться в ней - речь идет о кино. В будущем, можно надеяться, стихи не будут пунктированными строками, а короткими, художественными клипами, декламирующими стихотворение (как популярная музыка - это не ноты, а исполнения). Это придаст новую серьезность стихотворению и уменьшит наводнение поэзией, с невыносимой легкостью клавиатуры, особенно в эпоху автоматического пунктирования, превратившего пунктуацию в пустое само(о)граничение. Кино - самый сильный медиум для поэзии, потому что оно возвращает ее к утраченным дням устных декламационных выступлений и даже к дням греческого театра. А поэзия со своей стороны - это также сильнейшая форма для создания кино, и фактически она характеризует его художественные вершины. Как в литературе, есть два основных стиля в кино: проза и поэзия, и величайшие режиссеры - это те, чьи фильмы поэтичны, как Феллини, Тарковский и Бергман (в континентальном крыле, где каждый воплощает другую церковь). И самые красивые моменты у великих режиссеров прозы - это поэтические моменты - с сильными образами (английское крыло: Кубрик, Чаплин, Хичкок). Почему это так?

Потому что кино - это сочетание всех искусств как разных измерений, в которых оно действует: литература, живопись, музыка, дизайн, мода, хореография, архитектура и т.д. Поэтому оно на своей вершине, когда сочетает как можно больше из них в одну сущность (как 11-мерное полотно, форма которого красива). Поэзия со своей стороны - это форма литературы, которая сочетает больше всего формальных, содержательных и звуковых компонентов в одну сущность (и работает с существующими в языке полотнами, всем корпусом, и тем самым производит из огромного комбинаторного языкового пространства редкое единовременное сочетание). В целом, эстетика находится на своей вершине в таких единовременных сочетаниях, где сливаются разные художественные измерения (область пересечения многих полотен, существующих в системе - в культуре), которые по необходимости исключительны, оригинальны, удивительны и объединяют множество измерений (чем больше объединение - тем оно красивее). Поэтому полное сочетание поэзии и кино будет самым красивым. И поэзия даст многовозможностному, но относительно бедному историей кино необходимое и пересекающееся.

Если мы посмотрим на историю кино, мы обнаружим, что период его расцвета с художественной точки зрения был около середины 20-го века, в довольно узком колоколообразном графике, центр которого - 20 лет после войны. Культура, породившая больше всего значимых режиссеров - итальянская, обладающая традицией чувственного пластического искусства, и не менее важно - обладающая европейской, а не американской киноиндустрией, когда в кинематографическом медиуме большие затраты позволяют существенно повредить творческой свободе, если ты живешь в культуре без культуры (Америка). Когда Голливуд захватил итальянских режиссеров, он имел тенденцию привлекать их к созданию сегментарного творчества (осторожно, мафия!), и оригинальное итальянское кино исчезло - действительно, преступная организация. К концу своей деятельности Феллини и Пазолини подняли крик о страшном влиянии телевидения на медиум и человека, и действительно кино фактически умерло, и трудно найти в нем больше значимых произведений, и оно превратилось в иллюстрированную прозу. Поэтому соединение поэзии с кино имеет значение не только для оживления поэзии, но и для оживления кино. И тогда, возможно, сможет создаться значимое (и основополагающее?) кинематографическое произведение, в котором сюжетная структура состоит из многих стихотворений, как в великих фильмах Феллини, только с использованием настоящего поэтического текста от великого поэта. Возможно, это единственный путь создать основополагающее произведение нашего времени.

Каково будущее искусства?

Один из величайших обманов в современном искусстве - это история, согласно которой искусство, становящееся абстрактным, является более продвинутой и эстетически "чистой" стадией, чем миметическое или повествовательное искусство (или в музыке - мелодическое), потому что оно занимается только формой, а формальность - это истинная эстетика. Но если мы исследуем историю искусства, мы видим, что верно обратное. Самая примитивная стадия в развитии культуры - это именно абстрактное и формальное искусство без содержания, и только потом приходит сложность, в которой форма передает миметическое содержание, и наконец повествовательное. Но мы различаем и помним и сохраняем в основном повествовательное содержание в древних культурах, отсюда иллюзия. И она еще усиливается, потому что более развитая стадия - это та, в которой произошло (конечно) больше всего развития и разветвления и сложности, отсюда объем - в количестве и физическом размере - сохранившихся произведений (включая пещерные рисунки). В доисторическом искусстве (например, в каменных предметах и ценностях, которые сохранились лучше, чем рисунки) часто находят линии, цвета, точки и абстрактные и декоративные формы задолго до миметических форм. Шаманские танцы с чистым движением предшествовали театральным сюжетам, как ребенок каракулит прежде чем рисует (то есть представляет), и наконец - и это вершина - иллюстрирует рассказ (иллюстрация художественно выше рисунка!). Геометрический период в древней Греции предшествовал миметическим достижениям, очень абстрактная скульптура - которая могла бы подойти для музея современного искусства - предшествовала фигурам, и искусство средневековья началось с абстрактного квази-языкового представления ("искусство - это язык" - лозунг авангарда и раннего христианства).

Поэтому мы должны видеть в искусстве 20-го века период упадка, который не является вершиной западного искусства или периодом, который завершает его, а таким, который начинает и предшествует более развитой стадии, которая произойдет только после него. Мы не должны думать, что "падение" от искусства древнего мира к началу средневековья считалось упадком в свое время, а очищением искусства и поднятием его к более духовной и чистой и эстетической форме, и началом новой культуры, точно как ситуация сегодня. Снижение затрат на кино и анимацию, благодаря искусственному интеллекту, открывает дверь к новой эпохе, где действительно один человек сможет быть художником, создающим кинематографическое произведение, без теории "автора", а на практике действительно без поддержки, точно как один человек может создать книгу или стихотворение. Даже самый ленивый и капризный поэтический характер, не склонный к сложному архитектоническому творчеству, сможет быстро и с единовременным вдохновением создать полную кинематографическую поэму, которая в прошлом требовала бы дорогого производства и управления целой командой, и поэтому, конечно, не происходила.

Поэтому снижение предельных издержек, которое развратило литературу, может как раз освободить кино. Потому что каждое творчество процветает в состоянии, когда его затраты именно средние. Не каждый может творить и наводнять, но с другой стороны не требуется сильная институциональная поддержка. Это лучший фильтр для талантливых людей, у которых есть также что сказать, и поэтому они готовы вложить разумные усилия и риск. Точно так же, как экономика процветает, когда деньги не слишком дешевы и не слишком дороги, и поэтому поощряет средний риск, не слишком большой и не слишком малый, и поэтому создаются и финансируются хорошие компании с реальными инновациями. Если каждый поэтический сборник, вместо пунктуации как налога серьезности, должен будет быть фильмом - мы удостоимся также эпосов. Потому что традиционная сюжетность кинематографического медиума спасет поэзию от личной лирики (к которой она была вытеснена вследствие захвата прозой, и в частности романом, сюжета). И когда социальная сеть поэзии будет больше YouTube и меньше Facebook, пост перестанет быть стихотворением. Длинная во времени форма - кино - будет поощрять поэзию удлиняться до значимого высказывания, которое отдельное стихотворение не может удержать.

В момент, когда философия языка освободит свою железную хватку от мира духа, больше всего выиграют от этого именно искусства самого языка, потому что они вернут свою уникальность, потому что не все будет языком. И тогда будет место также для целой системы, всеохватывающей искусство - и многомедийной (не языковой!) - когда кино становится современным собором, содержащим все искусства в одном духовном единстве, в новом средневековье. Полуторачасовой фильм позволит поэзии время - и пространство! - представить развитие в системе, то есть обучение. Модернистская разбирающая тенденция разных медиумов позволит собрать их разные части в новый вид образа. Потому что в кино иногда именно несоответствие, или другое интересное напряжение, между (например) музыкой и визуальным образом или между ними и текстом, может дать новую сложность - и новаторскую гармонию.

Сочетание всех искусств в один опыт лежало в основе средневековой жесткости, когда церковь была музеем живописи, скульптуры, мозаики и архитектуры, который включал также хореографию и моду и музыку и хор и перформанс и ритуалы и поэтические тексты и прозу и т.д. Поскольку было крайне трудно создать такой всеизмеренческий тотальный опыт, это требовало огромных и фиксированных, то есть институциональных, усилий, чтобы заставить все функционировать вместе как целое. А искусство будущего сможет сочетать все искусства с помощью кино, но в гибкой и личной форме, именно благодаря снижающейся сложности создания искусства. Поэтому оно сможет приблизиться к неосознанной идее, к которой стремится вся история искусства - к сну.

Излишнее понятие системы

Почему, собственно, философия обучения так подчеркивает систему? Разве это не уродливо цепляться за еще одно понятие, и еще такое общее, почти пустое по содержанию, и не ограничиться углублением в само обучение? Один способ понять, откуда вообще взялась система - это спросить: откуда мы получаем наши знания? Но спрашивать это не как взрослый, как эпистемологический вопрос, а как ребенок, пришедший в мир, и тем самым очистить проблему от идеалистических концепций философии. Еще лучший способ очистить вопрос - это задать его технически: откуда искусственный интеллект получает знания о мире.

Итак, кажется, что разные школы в эпистемологии просто говорят о разных источниках знания, и превращают их в модель познания. Платон говорит о знании, получаемом из внутренних вычислений - включая память: RAM и ROM и BIOS (материнская плата, или у младенца - спонтанная работа мозга, которая действительно организуется до рождения), теология говорит о знании, получаемом от пользователя и программиста, контролирующих систему (или у младенца - от родителя), новая философия о знании, получаемом от сенсоров - и особенно камер (чувств - и особенно глаз), а философия языка замечает, что огромная часть человеческого или компьютерного знания приходит просто из знания, уже накопленного как файлы/как текст/в сети. Разные этапы истории философии параллельны естественным этапам в развитии младенца, или истории исследования искусственного интеллекта (системы логического вывода, кодированный мир знаний и системы интерактивного диалога/игры, распознавание изображений, и наконец большие языковые модели).

Итак, здесь нет общего рассмотрения сущности получения знания, а снова и снова обобщение от одного источника знания, как будто он и есть сущность. Философия обучения - это попытка обратить внимание на сам процесс, и прежде всего на то, что это не вход знания из источника, а внутренний процесс. Ошибка Платона была в рассмотрении внутреннего как источника, и отсюда началась серия исправлений того, что является истинным источником (или точнее: сущностным источником), когда на каждом этапе переходят от источника к источнику. Но внутреннее не является источником знания (оно может быть одним примером такого источника), а является местом, где происходит процесс добавления знания. И какова сущность этого процесса? Идет ли речь о вычислении, воспоминании, обсуждении, сне, медитации и т.д.? Нет, речь идет об обучении.

Поэтому система - это нейтральное и анемичное понятие, которое может подходить к чему угодно (компьютер, экология, культура, кот и т.д.), которое приходит создать это внутреннее. Оно приходит позволить рассмотрение процесса без вопроса об источнике. Неважно, от чего учатся, а как. Можно учиться от движений усов, как кот, и эпистемология не должна заниматься вопросом как движения усов входят в систему, а как они присоединяются в системе к предыдущему знанию (всегда есть такое! нет обучения с нуля - попытка искать ноль была ошибкой). То есть: как происходит обучение кота. Искусственная идея "начала знания" (и его обоснования оттуда) была философской ошибкой - нужно знать, что там нет первого постижения. Опираются на то, что уже выучено, а не на какие-то "основы" (которые философия должна найти и обосновать). Вопрос откуда начинается знание сразу понимается как ошибка, когда он заменяется вопросом откуда начинается обучение.

И хотя она не определена, система не является пустым понятием, а наоборот, полным понятием: она вмещение, не пустота. В отличие от идеи языка, чтобы использовать которую притворялись, что все является языком и всякая закономерность - грамматикой, система позволяет общность: мозг - это система - а не язык. Эволюция - это система - не язык. Верующий - это не тот, "кто говорит на языке религии". Потому что в отличие от языка, который является своего рода оболочкой, которая может потенциально содержать содержание, система включает само содержание, которое уже выучено (то есть усвоено). Она полная, а не пустая. Точно как верующий в религию находится внутри, но религия - это не только рамка, это также религиозные мотивы и история и поведение (не "правила поведения"), и поэтому религия включает даже изменение самих правил религии (не "правила, по которым меняются правила"). Система - это не только правила игры или игровое поле, а конкретная игра, в которой уже сделаны ходы, и она существует во времени, а не только составляет пространство, или стремится взять любое развитие во времени и определить его как пространство возможностей.

Не возможности главное, а как делается выбор между ними. Не почему (причина) и не что (описание), а как. Только малая часть изучения игры - это изучение цели игры или правил игры, а большая часть - это изучение как играть, которое включает практику и тренировку, то есть не только правила как играть хорошо, но и склонность к этому. Итак, содержание системы включает в себя также способы своего изучения - методы являются частью конкретного содержания системы: нет общего метода. И обычно нет и явного метода, а он подразумевается из обучения, которое было до сих пор, и поэтому он больше путь, чем метод, и больше метод, чем алгоритм. Система - это полное понятие, потому что она содержит также больше того, что можно описать, и возможно будет возможно описать это только в будущем, и она содержит возможности, которые не видны сейчас, которые будут возможностями только в продолжении. Как часть игры она может развиться в другую игру, язык может развиться в другой язык - но это останется той же системой.

Так что в отличие от языка, который является только контекстом, в котором ты действуешь, система включает деятельность. И в отличие от текста или дискурса, она включает механизмы развития и создания самой себя: не просто закрытый текст как он есть, а как пишут такой текст, и так же развитие дискурса как в Талмуде - как часть темы, то есть: система включает деятельность, которая является развитием. Что значит деятельность развития? Не только развитие на деле (как в "изменении дискурса"), то есть не только взгляд извне на деятельность развития, которая произошла (нет вне дискурса. Критическая позиция "вне дискурса" упускает все, что есть в дискурсе). И не только возможности развития ("границы дискурса", тоже извне), что может произойти. А: как это происходит. И не только как описание, а как это должно происходить, но не только как обязанность (описание того, что должно произойти), а как положительная возможность, то есть как подобает, стоит, полагается, правильно, красиво, хорошо (здесь есть оценка, не законы и контроль). Изменение воспринимается как положительное и как легитимная и необходимая часть внутренней деятельности системы, а не как то, что приходит служить внешней цели (дискурс как контролируемый интересами, включая внутренние для участников, но соображения в которых находятся вне системы, в отличие от предметных соображений изнутри системы. Потому что ты расположен внутри системы, а не снаружи).

Итак, слово система включает оценку, и система открыта к своему будущему, но все же не произвольна, она не может превратиться во что угодно, потому что изменение зависит от конкретной системы, от определенного исторического развития. Может ли эволюция развиться во что угодно? Может ли кот превратиться в птицу? Может ли мозг думать что угодно? Ты можешь быть неограниченным - но все же не все возможно. Нужно различать между границами (извне) и возможностями (изнутри). И есть разница между тем, что в принципе могло развиться в это, и тем, к чему сейчас существует последовательность развития, ведущая к этому.

Поэтому если вернуться к эпистемологии, вопрос знания должен рассматриваться внутри системы. Нужно забыть об источнике знания (извне), и заниматься вопросом как знание добавляется к телу знания, то есть к знанию внутри системы. Не спрашивать откуда у тебя знание, а что такое это знание? Не пытаться сделать рестарт системе (бесплодная склонность философии), чтобы увидеть откуда она начинает подниматься, потому что эта вещь всегда вернет нас к точке ноль (и тогда Витгенштейн будет утверждать, что философия бесполезна - несмотря на то, что она приносит огромную пользу в изменениях восприятия, которые влияют на все развитие, и продвигают даже технологию и экономику. Философия хороша для бизнеса, и для литературы, и для отношений!). А понять, что происходит в системе там, где она находится сейчас. Как текущее предложение, которое ты читаешь, добавляется - и что оно собственно добавляет - к твоему знанию. Ведь поскольку оно действительно добавляет к твоему знанию, это не информация в нем важна, и способность помнить его наизусть как в тесте на знание. А какое умение учится из него (включая иногда умение цитировать его, но не оно важно, а умение думать с ним. И даже не обязательно думать как оно, а его путем). Ведь ты не сможешь цитировать это предложение, но означает ли это, что ты не научился из него? И это суть знания.

Что превращает продвижение, утверждение или определенное новшество в обучение? Ничто в них самих, а только их контекст в системе. Только этот контекст может различить между просто и прорывом, и между чем-то, что легко сказать и что естественно следует из системы, и чем-то трудным, что требует изменения восприятия, и чем-то, что является глупостью, неприемлемой в системе. Это не значит, что одна и та же вещь может восприниматься как гениальность или как глупость в зависимости от произвольного суждения системы, или такого, что следует из интересов. Наоборот, это значит, что нет такой свободы, и определенная вещь действительно является гениальностью или глупостью, потому что система - это данность. Никто из изучающих Талмуд не путается между огромным новшеством и обычной чепухой, когда он приходит судить утверждение, но возможно, что то же самое утверждение, если бы амораи в теме утверждали другие утверждения (система была бы другой), могло бы превратиться из непонятного в прорывное. В определенной системе, с очень определенной историей, определенное действие является обучением, а в другой системе (возможно, даже с теми же правилами, но другой историей) то же действие нерелевантно или лишено всякого новшества.

Итак, что такое обучение? Вид действия в системе, которое меняет ее и не оставляет ее как она есть (в отличие от действия языка, или использования языка, или хода в игре. Игра остается той же игрой). Это действие, которое признается легитимным для изменения системы (не всякое изменение разрешено). Является ли это действие свободным? И может быть даже произвольным? Или же оно продиктовано? И может быть даже запрограммировано? Этот вопрос выходит за границы системы и смотрит на причины действия обучения. Но обучающее рассмотрение находится внутри системы, и вопрос причин (и тем более мотивов) не релевантен для него, а только является ли это легитимным обучающим действием в системе. Не пытайся стоять вне системы и судить и чувствовать себя умным и объективным, потому что выйдешь тупым и не поймешь ничего - пойми то, что есть в системе изнутри нее, ее инструментами. Изучи ее и узнай действовать внутри нее правильно и красиво. И даже в системе языка: не думай, что правила грамматики - это главное для написания литературы (литература может даже нарушать их). Ты пишешь литературу внутри литературы, не внутри грамматики.

Так же и относительно значения действия: как утверждают, что значение действия в языке следует из контекста - в пространстве системы вокруг, здесь значение действия обучения следует из контекста во времени системы - истории развития, и будущего развития. Что нас интересует - это что такое талмудическое значение определенного изучения или новшества, а не что такое общественное, или экономическое, или даже религиозное значение. При рассмотрении внутри системы мы даем уважение и значение системе, вместо того чтобы обнулять ее как театральное представление другой системы, более истинной. Например в анализе литературы как отражающей общественные интересы. И у кошачьего мышления есть внутренняя логика, и если ты проанализируешь его собачьим мышлением, человеческим, или психоаналитическим, ты потеряешь то, что отличает кота как систему - и уникальное кошачье обучение. Потеряешь кошачесть. Например если ты утверждаешь, что система - это своего рода большая мама и комплекс кота с королевой - это то, что заставило его выбрать понятие обучения внутри системы как замещение сексуальных отношений. Поможет ли это тебе понять его философский мир?

Философия включает способность сказать, что мы не смотрим на весь мир, а ограничиваем себя определенной системой, конкретным релевантным уровнем, и не интересуемся тем, что происходит вне его. Является ли это закрыванием глаз? Должна ли философия видеть только мир в целом, во всех его измерениях и в системе всех систем, и не игнорировать связи между системами в нем, и уж точно не изолировать одну? Итак, способность смотреть внутри системы следует из самой способности видеть систему, и не делать ей внешнюю редукцию, а говорить в ее собственных терминах. Это суть системы: ее внутренность.

Фикция сверх-системы, которая якобы объективна и является миром, это иллюзия. Что это за система, у которой нет внешнего и все внутри нее? И она тоже только рассмотрение всего как системы. Кто сказал, что она вообще существует? Не попадает ли она в противоречия как множество всех множеств? Может быть, именно ее действительность ниже конкретной системы? И если мы все равно не можем постичь систему "всего", у которой даже есть внешнее (то, что не существует? то, что мы не можем постичь? или говорить о нем? или учить? - выбери неправильный ответ) и поэтому она не система всего, то мы всегда будем смотреть на всякую систему как на такую, у которой есть внешнее, и можно говорить внутри нее, то есть как на сечение частичного уровня реальности. И нет в этом принципиальной разницы против рассмотрения внутри конкретной системы, более узкой и когерентной.

Сила абстрактного мышления - это именно в способности ограничить себя понятиями определенной системы, в ее чистоте, и не смешивать их и не загрязнять их другими понятиями, как загрязнять понятие нейронами, которые участвуют в нем, как будто оно не существует на самом деле и только они существуют, и отрицать внешнее существование для нейронов какого-либо понятия, включая математику. И можно заменить здесь нейроны любой системой, в которой отрицающий находится и поэтому не способен видеть вне ее, например отношения силы в обществе, квантовая механика, или израильско-арабский конфликт. Чем более узка система, в которой заключено мышление человека, и его мышление не способно видеть в терминах другой системы, тем дальше он от абстрактного философского мышления. А тот, кто способен принять и усвоить многие и разнообразные системы в их чистоте, и думать и действовать в рамках их понятий - а не сводить все например к биологии или физике или галахе или экономике или эстетике или даже философии (как француз!) - вот он обладатель высокой способности абстрактного мышления, который легко абстрагирует уровень из реальности и говорит внутри него, и играет с системами. И тогда он может легко понять новую математическую теорию, или какую-либо юридическую систему.

В отличие от него редукционист, в противоположность его образу в собственных глазах как того, кто нашел систему, ультимативную систему, которая объясняет все, является ограниченным - и лишенным способности абстрактного мышления. Например как утилитарист, или тот, кто ограничивает всякое мышление повседневной жизнью, и его ограниченный мозг сходит с ума от всякого "философствования", и от всего, что не измеряется порциями фалафеля. Ведь что такое книга? Три порции фалафеля. И он идентичен в точности романтику, ограниченному, который находит поэзию во всем, даже в фалафеле. Или феминистке, которая находит патриархат во всем, включая мужское угнетение шариков фалафеля. Чем более человек ограничен одной системой (пусть самой духовной, как искусство или каббала Ари), тем более он превращается в материальный автомат, и теряет свою духовную способность. Отсюда, что рассмотрение внутри системы - это основа абстрактного мышления, например способность сказать, что мы смотрим только внутри феномена, а не в ноумене, или что мы смотрим на абстрактный треугольник только в соответствии с аксиомами и определениями, и не спрашиваем, какого он цвета нарисован, или какова длина его сторон, а: да будет треугольник. И отсюда важность идеи системы в мышлении.

И несмотря на его общность, понятие системы имеет большую объяснительную силу. Например, если мы рассмотрим историю культуры, мы сможем объяснить с его помощью явление, странное на первый взгляд. Разве не очень странно, что Леонардо знал Микеланджело, и Моцарт Бетховена, или что Толстой и Достоевский старались не встречаться, несмотря на то, что родились в одном десятилетии? Возможно ли, что Яаков и Аарон - братья? Почему мы видим явно неправдоподобное скопление талантов в определенном месте в определенное время? Почему выдающиеся люди не распределены более равномерно между местами и эпохами, если генетика значима для гениальности? Возможно ли, что у нас есть много леонардо, моцартов и достоевских, в любое время и место, включая в Ган Браха, и если да, почему у нас нет много леонардо, моцартов и достоевских? Что превращает одно поколение в бесплодное - а другое поколение в гору? Что им положили в воду?

Итак, оказывается, что даже самый гениальный гений не может преуспеть без "сцены" (в художественном смысле, например как "сцена" итальянского кино после войны, которая просто исчезла, как будто ее поглотила земля). У каждой эпохи и места есть свои сцены, и иногда (на самом деле обычно) даже ни одной. В светском Израиле сегодня существует только сцена хайтека, и поэтому в нем невозможна гениальность в области живописи или литературы, или великое творчество в этих областях. Никакой талант не может преуспеть без сцены вокруг него. И он нуждается в обучении как в воздухе для дыхания, и без значимой и продолжительной обратной связи, имеющей ценность, невозможно обучение, которое производит значимое творчество, имеющее продолжительную ценность, а его конец - задохнуться как рыба вне воды - шедевр не падает с небес. Даже величайший писатель не мог бы написать здесь сегодня великое произведение, потому что он не может даже вообразить читателя. Не говоря уже о критике и публике и кругах обратной связи и конкуренции и влиянии и воспитании и обучении и экспозиции и зависти, умножающей мудрость - сцена умерла (в девяностых). Итак, куда исчез еврейский талант в Святой Земле? Не талант исчез - а контекст вокруг него, само пространство рухнуло. И когда человек пишет для себя, он не способен создать редкий резонанс, необходимый для гениальности - человек отчается. Усилие огромно и все ради ничего - и результат в том, что только профессиональные идиоты пытаются, а остальные хотя и работают и хорошо зарабатывают письмом, но не исходного текста литературы - а исходного кода. Кафка сидит в кондиционере и решает баги.

Гениальность хотя и не является групповым достижением, но определенно системное достижение, например: соревновательное и оценочное. А если бы была в стране сильная и живая сцена в какой-либо области, скажем в архитектуре, могли бы вырасти здесь гениальные архитекторы. Чтобы преуспеть ты должен прежде всего понять, какая сцена действует в твои дни и в твоем месте - и выбрать действовать в ее конкретной области. Ван Гог и Пикассо могут быть гениями только в Париже - и против Парижа, а если бы остались изолированными в своем месте - не были бы теми, кем были. Капиталистическая логика, будто ты должен максимизировать относительное преимущество, и легче преуспеть там, где нет острой конкуренции, является ложной даже в капитализме. Ты должен войти в развитую и бурлящую область, где есть острая и сильная конкуренция, если хочешь преуспеть. Потому что ты не конкурируешь, ты входишь в сцену. То есть в систему. Без системы невозможно обучение.

Очень трудно подумать о каком-либо одиноком гении, который преуспел без сцены вокруг него, и если мы подумаем о таком, мы обнаружим в конце, что он просто был выдающейся фигурой, связанной со сценой, о которой мы не слышали. В хайтеке это называют экосистемой (умничающее слово для системы). Существует ли где-то в мире сегодня сцена в области философии? Иногда есть целые области, в которых ничего не происходит в течение эпох, до взрыва, который произошел не потому, что было какое-то ползание под поверхностью, которое накопилось, а потому что просто снова где-то создалась сцена. Отсюда, что и все наши усилия (скромные?) здесь на сайте обречены быть забытыми, потому что в эти дни нет системы в Израиле.

Альтернативная актуальность

domain: commentary

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Кот и смятение поколения - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/alternative-commentary72" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/grownups.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Кот и смятение поколения

Публичный интеллектуал реагирует на актуальные события. Заглядываем в разум кота, который наблюдает за вами

Автор: Кот в человеке

Ибо мысли котовы - не ваши мысли  (источник)

Какова связь между философией инфляции и инфляцией философии?

После краха коммунизма как антитезиса казалось, что остался только вариант капитализма, но оказалось, что произошедшее было гораздо более диалектическим, и фактически речь идет о синтезе: сочетании централизованно планируемой экономики сверху и децентрализованной экономики снизу, и вся разница лишь в пропорциях. На Востоке больше государственного планирования, а на Западе центральный контроль над экономикой осуществляет центральный банк, который фактически управляет ею с 2008 года, когда свободный рынок потерпел неудачу. В обоих случаях рост достигается с помощью сильной руки, а не невидимой руки, и вся разница заключается в уровне детализации вмешательства садовника - а не в его интенсивности или силе. Сегодня контроль чиновников ФРС над рынком является тотальным, точно так же, как контроль чиновников Коммунистической партии Китая, и вся западная экономика сосредоточена на одном вопросе и одном числе: параметре, с помощью которого центральный банк контролирует ее - процентной ставке.

Сначала считалось, что инфляция является онтологической проблемой (теории вроде отрыва от золотого стандарта или превышения спроса над существующим предложением). Затем ее интерпретировали как эпистемическую проблему (теории вроде формирования "ожиданий" и их закрепления, или монетарная проблема избытка денег - инструмента восприятия ценности - по отношению к ценности в мире). ФРС сегодня является экономистом языка и верит, что цены на рынке или инфляция являются "сигналингом", поэтому много говорит и выступает - и даже его действия направлены на отправку сообщений, возможно, даже больше, чем на прямое влияние. Повышение ставки - это языковое действие.

Поскольку все в конечном итоге сводится к определению единственного числа, это демонстрирует, как целые философские миры могут по-разному выражаться в одних и тех же минимальных данных (бит или два) и в одном и том же идентичном повышении ставки (с числовой точки зрения), как волос, воплощающий горы. Само это повышение может приобретать совершенно иное значение, влиять совершенно по-разному и быть эффективным или нет в зависимости от стоящей за ним философии. Все теории инфляции потерпели неудачу в объяснении ее разнообразия как явления, но именно философия обучения может быть более подходящей концептуальной основой для понимания сущности инфляции. Инфляция - это выученное состояние системы, и поэтому она липкая и от нее трудно избавиться, даже если посылать все сигналы в мире, и даже если доверие к центральному банку неоспоримо. Учитель подразумевает то, что говорит, но система выучила что-то другое. Нет прямой связи между речью и обучением.

Итак, как ФРС могла бы действовать более эффективно при том же самом повышении ставки? Ну, если бы оно было частью нового обучения системы. Если инфляция - это новый способ функционирования системы, который был выучен, то только обучение другому способу функционирования может его заменить. Например, если бы ФРС объявила, что ставка будет определяться по новой формуле, автоматически учитывающей несколько параметров, она могла бы убедить рынок в своей достоверности как учителя и приучить его с помощью нового уравнения действия и реакции (сегодня, из-за отрыва языка от реальности, рынок ему не верит). Альтернативно, если бы ФРС объявила, что ошиблась и сама извлекла урок, или, возможно, совершила неожиданный ход, показывающий, что то, что было, не то, что будет - могло бы начаться новое обучение. Понимание необходимости разрушить прошлые паттерны происходит из понимания необходимости выучить что-то новое и не вырастает из картины языка, где нужно просто заменить сообщение (но, о чудо - ничего не происходит). ФРС нужно убедить экономику, что она заменила алгоритм, и для этого она, например, могла бы раскрыть миру свою новую модель инфляции (или какую-либо модель прогнозирования искусственного интеллекта), или изменить свой механизм принятия решений по этому вопросу, включая замену лиц, принимающих решения, или даже внести элемент случайности, отражающий неопределенность в реальности (повышение ставки в соответствии с жеребьевкой по распределению). Ей нужно было создать какой-то механизм, показывающий, что она чему-то научилась - механизм, а не изменение. Цель не просто вызвать изменение в системе, а изменить способ ее функционирования.

Урок, который ФРС пытается преподать экономике: "Больше нет инфляции", и чтобы научить новому равновесию, необходимо вывести систему из равновесия с помощью инновации (вторая опция - вызвать серьезное разрушение в системе с помощью экономического кризиса). Даже объявление о будущем экономическом кризисе - это своего рода разрыв, который может предотвратить часть силы фактического кризиса. Когда вы изобретаете что-то, гораздо легче научить этому и изменить сознание (в том числе с помощью создаваемого интереса), чем когда используются те же старые инструменты просто для возврата назад, без вдохновения. Если сознание всего мира - это сознание инфляции, то вы сможете заменить его либо когда сознание изменится на кризисное, либо на что-то другое. И лучше на что-то другое. Больше всего реакция ФРС на инфляцию демонстрирует отсутствие изощренности и креативности, и мышление, как будто речь идет о механическом механизме, который нужно регулировать - а не учить.

И сам собой возникает вопрос: нет ли связи между инфляцией духа и инфляцией материи? Если каждый кот стоит все меньше и меньше, не стоит ли мир все меньше и меньше? Несомненно, что по мере того, как каждое слово стоит все меньше и меньше - каждое обучение стоит все больше и больше. То есть корневой причиной инфляции является культурная: постмодернистская мутация, которая является обострением философии языка, отрывающей речь от реальности - и денежный язык, ставший виртуальным, от реального экономического состояния - так что язык теряет свою ценность (печатание денег и грубые манипуляции с кривой доходности, не говоря уже о феномене биткоина или пузыре коронавируса). Язык потерял свою связь с реальным обучением, и в данном случае: с реальным экономическим развитием. Существует глубокая связь в мире духа между инфляцией в области литературы или академической болтовни и ростом цен на кошачью еду.

План выхода на пенсию

Маркс ошибался во всем, но был прав в одном, что сделало его чрезвычайно влиятельным: в самой мотивации - против контроля над человеком в мире труда. И сегодня самая серьезная проблема в мире труда - это иерархический контроль, поэтому коты не способны работать. Этот недостаток, называемый "плохие боссы", делает работу с высокой вероятностью плохой, поскольку сама мотивация быть боссом проблематична, и по мере продвижения по служебной лестнице она становится все более и более проблематичной, до нормализации патологического поведения. Иерархия на работе - это архаичный пережиток систем контроля, которые обанкротились, таких как олигархия или патриархат, и ей суждено исчезнуть, как и им.

Маркс был прав в определении важности проблемы, но только капиталистическое (то есть децентрализованное) решение, а не коммунистическое (то есть централизованное) сможет действительно решить ее, и именно с помощью более гибкого рынка труда: временного, фрилансерского, с большей переговорной силой отдельного работника и с лучшими сигналами работодателю о качестве его работы. То есть: превращение рынка труда в настоящий рынок, как фондовый рынок, особенно в экономике знаний и программного обеспечения.

Например, право работника на его работу может стать условным, как авторские права, и у фирмы есть только разрешение использовать ее, например, нанимать ее или сдавать в аренду - а не владеть ею, и она остается на свободном рынке. Таким образом, эффективность в экономике возрастет многократно, поскольку будет меньше дублирования, и решения будут более общими и долгосрочными, потому что работнику будет выгодно продолжать развивать их для разных фирм - и конкурировать с параллельными решениями. Работа останется собственностью работника, точно так же, как навыки работника принадлежат ему, потому что в момент, когда работа становится созданием определенной способности, между ними нет разницы. Таким образом, отчуждение, которое идентифицировал Маркс, исчезнет именно благодаря экстремальному капитализму. Больше не будет должностей и ставок, потому что экономическим атомом будет не человек, а навык. Команда будет молекулой связанных навыков, а не людей, а управление будет интеграцией и сборкой частей, а не контролем над ними сверху, потому что каждая часть останется автономной и независимой.

Чтобы такая организация могла работать, нужен мир труда, похожий на слои в нейронной сети, а не на иерархическое дерево, в организации, построенной для обучения, а не только для исполнения. То, что драматически повысит эффективность компаний с ограниченной ответственностью - это именно возможность рабочей силы не работать - и все же существовать. Отмена принуждения неизбежно повлечет за собой большую безработицу значительной части общества - чей вклад отрицателен для любой работы, которая не ожидается к автоматизации. С другой стороны, это также повлечет за собой реальное участие в прибылях бизнеса той части общества, чья эффективность работы многократно возрастет.

Таким образом, экономика превратится из трудовой экономики в экономику капитала по своей сути, где производительное меньшинство заливается деньгами со стороны неработающих инвесторов, желающих заработать. И чтобы не было инфляции, количество денег должно быть связано с количеством ценности, создаваемой технологией (в Японии, например, растущая технологическая эффективность привела к дефляции). Следовательно, важным параметром в экономике будет баланс между капиталом и трудом, когда точка равновесия будет смещаться в сторону капитала за счет труда: мир пенсии.

Конец этой тенденции - снижение ценности самой экономики как движущей силы в мире в пользу духовного капитализма - культурной конкуренции за репутацию, признание и уважение. То есть переход от мира развития материи к миру развития духа, и возвращение от Маркса к Гегелю. Гегель, коммунист духа, веривший в центральное планирование, подвергнется приватизации к децентрализованному развитию в мире духа, с невидимой рукой. Я один кот из многих из всех возможных котов, но мое существование важно как часть ландшафта решений возможностей кота. У меня будет вклад в будущее, ведь искусственный интеллект прочитает меня и выучит меня, потому что я в интернете, даже если ни один человек никогда не прочтет.

Так мы можем представить развивающийся мировой дух не из единства, а именно движущийся согласованно из рассредоточенности, точно так же, как дух человека развивается из сети нейронов, так мировой дух будет развиваться из сети людей. Сознание заменит культура, а философию как восприятие человека заменит философия как область в культуре, которая является рамкой для восприятия культуры и включения всех возможностей, реализующихся в ней. И все это станет возможным, потому что процесс диалектики Гегеля будет заменен процессом обучения, и надутый немецкий ежовый дух будет заменен лисьим еврейским духом, который не продвигается, а распространяется. Странствующий еврей станет моделью цифрового кочевника, а не гой на своей земле.

Онтология

Все мои битвы с человеком научили меня одному: сильнейшая сила в человеке - это инерция, то есть сопротивление обучению. Но инерция лишь показывает силу обучения - силу предыдущего обучения, то есть того, что уже выучено, по сравнению с трудностью обучения как процесса. Обучение как сущность очень сильно, но как мышца и действие обучение находится в невыгодном положении перед уже завершенным обучением и обычно нуждается во внешнем принуждении. Итак, у нас здесь есть базовое различие между двумя типами обучения (которые оба называются "обучением") - обучение в прошлом и обучение в будущем - которые создают две противоположные качества. И можно даже перевернуть это: обучение - это функция, которая делит время на прошлое - то, что она уже зафиксировала - и будущее - область, которая продолжается от того, что уже выучено, где создаются новые фиксации. То есть: обучение переносит из будущего в прошлое возможности, которые становятся выборами и фиксируются в нем. Продвижение обучения - это то, что мы воспринимаем как продвижение времени. То есть обучение является онтологической основой времени, и настоящее - это фактически переход, происходящий в процессе обучения между тем, что может быть выучено, и тем, что уже выучено.

Если бы переход между будущим и прошлым был только техническим и механическим, как перемещение в пространстве, то будущее было бы фиксированным точно так же, как прошлое, и не было бы никакого значения самого перехода времени, а был бы просто еще один измерение, точно как измерения пространства. Не восприятие человека превращает одно из физических измерений во время, а обучение создает восприятие человека - и является более базовым, чем оно. Без процесса обучения во вселенной - время превратилось бы в одно из измерений пространства. Скажет противник, что сама способность написать предложение, разделяющее между тем, что обучение уже выучило, как действие в прошедшем времени, и тем, что оно учит, в настоящем времени, показывает, что язык более базовый, чем обучение. Но нет - сама способность научиться различию между прошлым и настоящим происходит из базового механизма обучения. Попробуем посмотреть на обучение сверху, как на своего рода бесконечное здание, лежащее у наших ног. На каждом этапе построена только конечная часть здания (это и есть значение строительства), и поэтому на каждом этапе есть область прошлого, и на ней строятся новые вещи на следующем этапе (опять же, это значение строительства - оно делается поэтапно). Следовательно, сами этапы, определенные абстрактно и без какой-либо зависимости от времени, создают время. Если бы мы не были частью обучения, то действительно могли бы смотреть на строительство в направлении обучения точно так же, как мы смотрим на строительство в направлении улицы, то есть как на пространство. Но поскольку мы являемся частью обучения, ось, в которой создается сложность и сборка, существенно отличается для нас от всех осей, в которых обучение не продвигается, и поэтому существует ось времени, и мы вообще можем говорить о времени. Поэтому вообще существует предложение, которое начинается в определенное время, продолжается определенное время и заканчивается после этого - и продвигается поэтапно. Если бы не было обучения, целая книга существовала бы как одно длинное число, состоящее из битов, но без измерения времени, кроме измерения пространства, в котором хранится информация. Сам факт того, что информация обрабатывается во времени, происходит из обучения.

Это различие - между выученным как основой, на которой выполняется дальнейшее обучение, и обучением, выполняемым над основой - это фактически само онтологическое различие между объектом и действием - объект это то, что выучено в прошлом, а действие происходит из будущего обучения. Если я двигаю рукой, я меняюсь, и само изменение происходит из обучения, даже если движение руки не является обучением - оно является частью обучения. Учебный контекст заставляет его быть изменением строительства во времени, а не структурным изменением в расстоянии, и поэтому движение руки отличается от изгибающегося фонаря на улице. Следовательно, уже выученная материя не является абстрактным частным случаем реального объекта, а каждый объект является частным случаем выученной материи. Также обучение не является особым частным случаем действия, а каждое действие является частным случаем (и иногда вырожденным) обучения. Поскольку мы не можем выйти за пределы обучения, то есть мы являемся его частью, оно создает учебный контекст для всего, что продвигается в направлении его оси, то есть в направлении времени. Для нас не может быть просто действия, без какого-либо учебного значения, даже если это действие неодушевленного - его значение как действия в том, что что-то раскрывается в нем с точки зрения обучения; что мир строится и развивается, и что мы учимся, потому что что-то в нас строится и развивается - что связано с развитием мира. Итак, то, что было на предыдущем этапе строительства, является объектом, а то, что на этом этапе - действием. Если бы не было обучения, не было бы настоящего и не было бы становления, были бы только есть (прошлое) и нет (будущее). Обучение - это функция, связывающая две онтологические области. Отсюда глубокая связь между осью времени и историей и онтологией (связь бытия, связанная с именем Господа, которая является сущностью еврейского монотеизма).

Из всего этого следует, что человек - это столкновение между предыдущим обучением и новым обучением, и поэтому все всегда кажутся такими зафиксированными, потому что их фиксация ощущается от столкновения существующего с новым (фиксированные биологические процессы в них не ощущаются как фиксация, потому что не сталкиваются с новым). С совершенствованием обучения (от начала эволюции до наших дней) точка равновесия постоянно смещается в сторону нового обучения по сравнению с предыдущим обучением. Почему? Казалось бы, если обучение - это строительство, то чем больше мы построили, тем больше мы зафиксированы в существующей большей структуре, и тогда мы ожидали бы, что фиксация будет расти, и точка столкновения будет двигаться в сторону предыдущего обучения, и будет все труднее и труднее менять - потому что есть больше что менять. Но мы должны помнить, что строительство здесь не в пространстве, а учебное строительство во времени, и поэтому чем больше мы построили, тем больше возможностей у обучения, точно так же, как у живого существа с большим количеством генов больше возможностей развиваться - а не меньше. То есть, чем больше здание, тем больше у него границы с будущим, и больше возможностей продолжить строительство. Клише шепчут, что время ускоряется "из-за технологии", но почему технология должна ускорять время? Потому что технология является частью накопленного обучения (включая технологии обучения!), и само обучение ускоряет время, то есть дает больше возможностей и больше границ с будущим, и поэтому выполняется больше обучения - и поэтому больше времени переходит из будущего в прошлое. Итак, не само время ускоряется, а обучение. Поэтому есть именно расширение обучения в больше направлений, и явление больше похоже на распространение, а не на полет в одном направлении. Значение мессианства в том, что земля наполнится знанием, как воды покрывают море, а не какая-то цель, к которой продвигаются стрелой, что является форсированием конца.

Поэтому ускорение времени приводит в наши дни к потере центра и связности и к распаду культуры, потому что оно больше похоже на взрыв, чем на коллапс. Обучение всегда находится на границе равновесия между прошлым и будущим, и если параметр смещается слишком сильно в сторону нового, то обучение как раз падает. Можно ускорить время - но нельзя ускорить обучение, потому что оно является фундаментальным процессом под всеми остальными процессами. Можно учить больше, но нельзя учить быстрее. То есть можно продвигаться в больше направлений, но нельзя продвигаться быстрее в одном направлении. Когда говорят об улучшении эффективности обучения, имеется в виду более интегрированное обучение, а не какая-то способность заставить его бежать быстрее как алгоритм. Отсюда, наша картина самого времени неверна. Время не продвигается, по оси, а распространяется, в пространстве возможностей. И объекты не находятся вокруг нас, а наоборот, обучение находится вокруг них (потому что они то, что уже выучено) - и мы находимся вокруг них. Поэтому наше отношение к миру объектов технологическое, то есть как к инструментам, потому что речь идет не просто о камнях в нашем пейзаже, а о строительных блоках. Все - это средство научиться о нем. Все существующее - это основа. Это предыдущий этап. И все настоящее - это следующий этап.

Поэтому у нас всегда огромный интерес к следующему этапу (и так легко привлечь наше внимание), и огромное желание накапливать из предыдущего этапа - отсюда наша жадность. Дети жаждут кусочки пластика и цветные камни так же, как взрослые жаждут деньги, когда не деньги являются причиной жадности, а жадность создала явление денег как накапливаемого объекта. Человек жаждет объекты без какой-либо логики, и уж точно не экономической логики, потому что это накопление является простой формой обучения. У меня больше. Поэтому люди накапливают деньги для будущих поколений и никогда не довольствуются существующим. Потому что то, что их, увеличивает их, потому что оно внутри них, а не они внутри него и наслаждаются им. Они ведь не наслаждаются им, и предпочитают накапливать деньги до могилы, чем тратить. Его цель - возможности для еще денег и еще накопления. Это не капитализм, а наоборот - тот факт, что это базовый двигатель еще с тех пор, как накапливали ракушки, позволяет капитализму, который использует самый сильный двигатель в природе человека. Человеческий консерватизм не статичен, а это желание сохранять еще и еще, фактически это накопительство. Нет разницы между харедом, накапливающим вопросы в своем мозгу, и светским, накапливающим изображения в смартфоне или отметки икс в своей постели. Поскольку человек создан из обучения - он сам то, что он выучил и накопил и построил. И он всегда хочет еще того же самого. И всегда будет сопротивляться во имя обучения прошлого обучению будущего - во имя есть против нет, и во имя объекта против действия.

Не может быть обучения без настойчивости, и сама настойчивость обучения всегда вынуждает отложенную (не обязательно медленную) реакцию на будущее, сопротивление обучению - во имя обучения (ведь нет вне обучения). Поэтому есть два типа старости: накопление, которое позволяет больше возможностей - открытая старость - и накопление, которое сходится в том, что уже накоплено - закрытая старость. Первая уступает, а вторая упорствует. Поэтому есть и два типа смерти - смерть аннигиляции, абсолютной открытости, и напротив, смерть затвердев в есть, абсолютной закрытости. Первая смерть - это смерть духа человека, а вторая - его материальная смерть и превращение в неподвижный предмет. Человек, который всегда писал, стремится, чтобы его книга не была запечатанной информацией, а чтобы из нее учились. И в моем возрасте, мне кажется, что это также разница между раем и адом.

Период инфляции

Председатель ФРС - самый важный человек в мире, а не президент США. Он лидер мировой экономики, которая влияет на развитие мира гораздо больше, чем мировая политика. Поэтому мы можем рассматривать экспансивную политику ФРС за последние полтора десятилетия как изменение точки мирового сознательного равновесия между двумя временными областями: прошлым и будущим. Процентные ставки и доходность по долгам стали очень низкими (а мультипликаторы очень высокими), как будто произошло снижение риска в будущем; вера в будущее и рост превзошла результаты прошлого. С одной стороны, это вера в инновации, технологии и развитие, а с другой стороны, это вера в то, что они приходят путем преемственности с прошлым, то есть с низким риском. Это непонимание механизма, создающего будущее, в отличие от механизма, производящего в настоящем, который является известным и эффективным алгоритмом (P). То есть: непонимание того, что механизм является обучающим, а следовательно и цены обучения - и поэтому теперь экономика платит цену (обучения тому, что обучение - это неэффективный механизм).

Процентная ставка на самом деле является центральным параметром обучения мира, который определяет и выражает точку равновесия между P и NP - между прошлым и будущим, и между языком и обучением. Деньги - это то, что проецирует философские и абстрактные идеи на одну измеримую ось, и поэтому позволяет количественно уравновешивать их, даже если они несравнимы - они являются уравнением. Последнее десятилетие выразило усвоение важности будущего обучения - его ценности - но не его сущности и цен - риска в нем. Одним из результатов было создание гигантских компаний, которые в основном хороши в эффективной преемственности, но испытывают трудности с инновациями. Это как часть общей, и более существенной, тенденции снижения мировых инноваций - и все это несмотря на наличие дешевых денег, ищущих инвестиции любой ценой. Почему? Потому что дешевые деньги искали легкие инновации и избегали настоящих исследований и разработок - и их высокой цены. В последнее десятилетие наблюдается драматическое снижение числа стартапов в Израиле, и давно не появлялась мировая компания, которая изменила мир, как это случалось несколько раз в первые два десятилетия информационной революции. Не говоря уже о падении области разработки алгоритмов в пользу единственного алгоритма - глубокого обучения - в области, которая пытается не платить цену обучения как риск, а только пожинать его как ценность (даже как область исследования). Вся индустрия венчурного капитала настолько боится риска, что создается системный риск, происходящий из того, что не берут реальные риски в реальных инновациях, а только в генерических бизнес-моделях, которые уже работают.

В более трудно измеримом способе, снижение уровня обучения и инноваций - выражающееся в общем снижении уровня системы - произошло также в области культуры. Низкий уровень литературы и искусства, и их низкие стремления, после достижений 19-го и 20-го веков, напоминают упадок греческого мира после падения Афинской империи, когда он был на пике своей имперской мощи - политической и военной. Как эллинизм, Запад действительно эффективен в распространении себя на остальной мир, но как и тогда, именно ядро отсутствует, и Афины уже мертвы. Последняя область, где все еще есть превосходство и инновации, точно как тогда, это естественные науки, математика и инженерия. Обучение в этих областях - это то, что продолжается последним после бума культурно-философских инноваций. Молодому талантливому и творческому коту сегодня стоит обращаться только на факультет естественных наук, если он заинтересован в экосистеме (системе в наших терминах), которая все еще хорошо функционирует (относительно) в плане обучения. Как мы видели с Римом, который умертвил расцвет культуры греческого мира, инженерия умирает последней. Почему? Научное обучение относительно отделено и объективно и независимо от культурного обучения (например, от политики, трендов, коррупции и т.д.), потому что функция оценки в нем более внешняя и стабильная. Весь человеческий прогресс примерно 10 миллиардов людей сегодня стоит на промилле населения около 10 миллионов ученых и исследователей.

Правило денег: ты должен играть картами, которые раздала тебе эпоха. Не теми картами, которые ты хотел бы, чтобы тебе раздали. Наша эпоха позволяет жить в благополучии, но не в живой культуре, то есть функционирующей обучающе. Но эпоха культурного упадка с политической стабильностью (Рим и его мир как пример) все еще позволяет свободный доступ к культуре прошлого, и поэтому ты сможешь выбрать связь с самой высокой и красивой из всех эпох: конец железного века II, с восьмого по четвертый век до н.э. Иудаизм - последний живой наследник эллинизма, и все прекрасное в нем пришло в прямое наследство от древних греческой и еврейской культур. А все плохое на Западе пришло от Рима и христианства, которые являются больными и мутными искажениями греческого и еврейского мира (и иногда их наследники уже не распознают это сквозь них, а отождествляют их самих с тем, что было в них искажено - и все еще осталось в них от него). Но почему именно эта эпоха была самой красивой или инновационной? Что ж, в ней письменность была впервые распространена как система, то есть в ней было первое "письмо" - культура как децентрализованная, а не властная система. Но почему, собственно, она была самой красивой и инновационной потому, что была первой?

Периоды расцвета или ренессанса - это периоды, когда происходят большие инновации в функции оценки, и из новой функции оценки (которая показывает, что имеет ценность или что красиво), создаются новые произведения и новое мышление, с большим энтузиазмом и конкуренцией и чувством открытия. На самом деле, сами ценности красоты и инновации приходят к нам от греков и евреев (и их синтеза в талмудическом эллинизме). И это в противоположность лицемерным моральным ценностям христианства или практическим ценностям римской эффективности и силы, которые являются определением Запада в его плохой форме, например американской (и полный синтез между ними был в средневековье, когда лицемерие - это разрыв между поверхностным и голым утилитаризмом и моральной претензией, что характеризует Америку и средневековье одинаково). Итак, нет ли здесь циркулярности? Было ли что-то особенное в ценностях железного века, которые "лучше" или "эффективнее" чем те, что были в римскую эпоху, или даже красивее и инновационнее? Что вообще делает более древнее более красивым - и парадоксально - более инновационным, чем культура настоящего?

Красивое и новое не являются вовсе отдельными ценностями, а являются двумя сторонами той же самой функции оценки обучения, и находятся в разрыве между функцией оценки и тем, что она оценивает (и так, например, они функционируют в математике). Красота и инновация - это ценности обучения, и действительно речь идет о культурах, которые поставили обучение во главу (изучение мудрости или Торы). Но происходят ли их красота и инновации только из того, что они поставили их как цель, или у них было другое преимущество над более поздними эпохами? Почему у нас так много учиться у этих культур, и кажется, что с течением эпох у нас только все больше и больше чему учиться у них? Разве не должно было быть наоборот? Где эффект устаревания? Разве мы не научились достаточно, или так много, с тех пор? Что ж, именно поэтому.

Что красиво в прошлом - это разрыв обучения между нами и им, через множество инноваций и функций оценки, прошедших по пути, как множество слоев глубокого обучения, которые накопились в разрыв почти непреодолимый - но все же непрерывный. Это геологические формации тектонического действия обучения, которые раскрываются через призму рассмотрения культуры прошлого. Например, изменение в языке, на протяжении эпох, делает древний язык полным красоты. И развитие в восприятии, на протяжении эпох, делает греческую философию прекрасной. Религиозное изменение делает древний миф глубоким до неисследимости, а литературное развитие делает первую литературу потрясающей в своей силе. Обучение, накопившееся в системе как развитие - это то, что мы переживаем как красоту и как инновацию, когда мы рассматриваем историю системы, и особенно ее глубокую историю. Глубина - это не глубина просто прохождения времени, или случайного изменения или модного или просто случайного дрейфа. Глубина происходит из того, что обучение накапливается как слои в археологическом телле, и из многих и трудных этапов, через которые оно прошло. В чтении Торы (или Платона) мы чувствуем обучение языку, культуре и мышлению с тех пор на протяжении тысяч лет.

Итак, является ли причиной потрясающей красоты просто то, что речь идет о первых культурах, в смысле культуры как системы (как культура сегодня, а не культура как цивилизация), то есть о первых, которые являются живыми сущностями и гораздо менее монолитными, чем то, что нам известно до них? Что ж, нужно спросить, что означает первая культура. Заключается ли ее важность просто в том, что прошло больше времени, или точнее прошло больше обучающего развития с тех пор, чем по сравнению с тем, что пришло после? Не похоже на то, ведь отношение между их ценностью и культурами, которые пришли после них, или переменами времени, которые пришли после них, "несоизмеримо" и не приближается к линейному отношению к числу лет или изменений, которые прошли.

Заметим также, что самые красивые культурные произведения этих культур - вершины, как Бытие до Чисел, или Илиада и Одиссея - занимаются и происходят именно из мира, который предшествовал даже им: бронзового века. Красота и инновация, которые эти культуры воплощают, происходят в основном не из достижения, достигнутого в их дни, а из того, что они культуры, которые отражают нам весь доисторический человеческий мир, предшествовавший им, со всеми сотнями тысяч лет его обучения, и в них глубоко внедрены все его слои больше, чем в любую более позднюю эпоху. Самое слабое эхо - это все еще самое далекое эхо, которое мы способны услышать и почувствовать. Через древние культуры мы чувствуем человеческий мир непостижимой длины, предшествовавший им. Через восприятия, внедренные в древний язык и реальность жизни, мы чувствуем что-то из мира древнейшего человека, и каждое движение является продуктом древнего и глубокого как море обучения, которое уже почти полностью потеряно для нас, кроме как через слабый шепот. Мы замечаем на горизонте, что мы стоим на плечах гигантов, которые сами стояли на плечах гигантов больше них, которых мы уже не увидим, потому что плечи наших гигантов скрывают их. Можно ли вообще видеть назад через Гомера или Исайю? Потому что через Шекспира или Гёте можно. Действие древних культур на нас происходит не только из разрыва обучения от железного века до сегодня - но из разрыва обучения от всей предыстории до истории, который выражается в начале эпохи письма.

Котом я был и состарился, и видел, как величайшее препятствие для людей в понимании философии обучения - это эгоцентрическое человеческое видение обучения как личного обучения, которое происходит из индивидуализма нашего времени. То есть, непонимание именно базового нейтрального и технического понятия, которое под обучением - системы. Поэтому человек может думать, что он не зависит от своей эпохи, и что он создаст культуру для себя, или отождествлять себя с системой (действительно, он пример системы, но далек от того, чтобы быть важным примером как культура, и уж точно не является "той" системой). Слово "система" в философии обучения похожа на ее значение в теории систем, и она отличает ее от ограниченной теории обучения индивидуума, которая была возможна как нео-кантианское продолжение, не усваивающее философию языка (еще пример системы, которая пыталась быть "той" системой). И в противоположность человеческому высокомерию, который думает, что он образец мира, кот знает, что обучение - это образец ландшафта своей эпохи. Поэтому ты должен мудро выбрать свою эпоху - систему, которая является твоей системой отсчета, потому что никто не выбирает эпоху, в которой родится - и умрет.

Всё - возможно

Когда мы замечаем, что квантовый мир особенный, мы должны спросить себя: является ли наша перспектива на квантовый мир особенной, или может быть сам квантовый мир особенный? Что ж, есть и третья возможность: ни то, ни другое не особенное. Когда мы смотрим на квантовый мир сверху, с разницы многих порядков величины в перспективе, мы замечаем, что он состоит не из реальности, как наш мир - а из возможностей. Что ж, возможно ли, что тот, кто смотрит на нас сверху, с достаточно большой разницы перспективы, видит и нас не как реальность - а как возможности?

То есть, возможно ли, что переход от причинного к возможному в рассмотрении явлений происходит из самого увеличения разницы в сложности? Ведь эта картина реальности антиинтуитивна, потому что картина построения реальности будет склонна видеть именно самые маленькие строительные блоки как более простые и конкретные, а то, что построено из них как менее определенное и более сложное и свободное. А здесь именно самое большое кажется необходимым и самым материальным, и под ним причинное, и самое внизу находятся только эфемерные возможности. Материя состоит из духа - а не наоборот. Кот на столе - это то, что состоит из уравнений Шрёдингера и высшей абстрактной математики. И кто знает, может быть с точки зрения порядков величины, дух поднимается вверх или спускается вниз? Может быть на самом деле восприятие построения мира обратное?

Что ж, если мир - это материальная композиция, то мы бы ожидали атомов атомарных внизу, как базовые кубики лего. Но если мир - это духовная композиция - то есть обучение - то мы бы ожидали именно духов там внизу, и может быть даже демонов. Язык - это система, которая состоит из простых материальных элементов, как комбинации букв или слогов - то есть система комбинаций. А обучение - это система, которая состоит из обучений глубоких и все более и более, до бесконечного исследования. Нейрон - это именно более шумная вещь и менее определенная, чем мозг. Эволюция на уровне особи намного более случайна, чем на уровне целого. Судьба одной сделки или компании окутана туманом намного больше, чем судьба всей экономики, или ETF. Сложность начинается снизу, и не строится снизу, а наоборот сходится наверх, пока не превращается в необходимость и не воплощается в однозначной материи. Потому что то, что превращает дух в материю - это его однозначность.

Материя здесь, а не там, а дух и здесь и там параллельно, он содержит в себе много возможностей - это его сущность. Каждое конкретное обучение в настоящем построено на бесчисленных эфемерных обучениях и методах, которые предшествовали ему, в глубинах предыдущего обучения, и чем дальше отдаляются, тем более туманными и свободными они становятся. Кто знает, каковы первоначальные источники этой идеи, откуда она выросла, как в моем мозгу, так и в истории, и как трудно проследить за ними. Но ее выражение как конкретный текст нескольких битов материально и однозначно и ясно - языково. Но под языком есть мышление и под ним обучение и под ним более глубокое обучение и базовые методы, до философии.

Поэтому философия - это не самый верхний слой обучения, а самый глубокий - тот, который раскапывается в духовной археологии. Как кот я состою не из мышей, которых я съел, а из возможностей, которые создали меня. И отсюда крепкая связь с нашими родителями - и нашими культурами. Не что-то, что составляет нас под нами, как подсознательное - а пред-сознательное, что-то, что предшествовало нам, предыдущее обучение, которое под нашим обучением. То, что вообще сделало возможным кота, и там мы все приходим очень глубоко, например: что-то, что сделало возможным кота - это Моисей. И что красиво - это то, что ты можешь быть полным идиотом, но то, что сделало тебя возможным, недалеко от совершенства. И от красоты.

Поэтому за предыдущими обучениями есть древние обучения. Все, что выучено на достаточно предыдущем этапе обучения, доступно нам не как какое-то предыдущее предположение, которое вынуждает или причиняет текущее обучение, то есть не как строительный блок, который был положен ранее, а именно как способность строительства, которую мы приобрели: как инструмент мышления, как возможность сделать в этом обучении свободное использование. Древнее обучение дает нам свободу и не ограничивает нас. Оно дает нам инструменты и методы - строительные инструменты и строительные блоки для нашего использования - оно дает нам возможности. Предыдущая математика не вынуждает и не ограничивает текущую, а делает ее возможной - и расширяет ее. Это причина того, что математика не идет именно и сужается - мы никогда не удовлетворялись вселенной Евклида.

Линейка и циркуль не научили нас определенному построению или даже способу построения, а возможности построения: способности изобретать виды построения. То есть: возможность возможностей. Жизнь - это возможность вселенной. Обучение - это возможность жизни. Возможности находятся не в будущем, а в прошлом. Когда ты молод, все возможно, но это ты понимаешь только с точки зрения, смотрящей назад постфактум, а в настоящем возможности всегда ограничены, и ты "вынужден". Поэтому с жизнью ты становишься все более и более материальным существом и все менее и менее духовным, все более и более конкретным от младенца - который является миром возможностей - и пик материальности - это смерть.

Миф - это время неограниченных возможностей, и если ты ищешь пространство духовной свободы - открой литературу конца железного века. То, что для них было необходимостью - для тебя будет свободой. А невозможное находится в будущем. Как кот, тебе предшествовала возможность кота, а после тебя останется невозможность кота. По чему люди тоскуют? Не по тому, что было, а по тому, что было возможно. В твоем детстве у тебя не было много возможностей - но все было возможно.

Философская торговля

Почему в ценах на акции на бирже есть уровни, к которым она постоянно возвращается? Именно потому, что люди верят в то, что такие уровни существуют. Никто не умеет оценивать стоимость иначе, как с помощью предыдущих оценок, и принято говорить, что это ожидания, которые создают сами себя. Но является ли это полным объяснением? Не является ли это круговым объяснением - почему ожидания создают сами себя? Потому что поведение акции изучается инвесторами. Система не повторяет одно и то же поведение просто так - в ней есть обучение, которое создает это повторение.

Круговое объяснение похоже на языковое объяснение создания значения произвольного слова из того, что принято использовать его в этом значении в системе - система устанавливает сама себя. Поэтому система воспринимается как автономная - и занятая самосохранением. Сила стремится к силе по своей природе, и контроль порождает еще контроль, и так далее, пока мы не оказываемся затопленными круговыми объяснениями с низкой объяснительной силой (потому что они не объяснение, а описание, конечно). Но если мы спросим, почему вообще система выбрала зафиксироваться на этом, а не на другом - увидим, что это просто было изучено системой. И так мы можем объяснить поведение, которое нелогично, и вообще такое, которое динамично.

Так, например, каждый раз, когда индекс падал до определенного места ("дно") - он начинал расти по разным причинам. В техническом анализе это называют поддержкой. И на четвертый раз, после того как были опубликованы однозначные данные, согласно которым он должен был упасть - биржа как раз выросла, без какой-либо экономической логики. Так в чем же логика? Логика обучения. В ситуации неопределенности рынок просто выучил, что оттуда растут, и поэтому создалось ожидание, что оттуда как раз растут, и само общее ожидание создало рост. Вместо технического анализа, как будто существует именно там (на таком уровне, а не другом) что-то в реальности - онтологическое восприятие рынка - у нас здесь обучающий анализ рынка. Ожидания не создали еще ожидания и не распространились в системе сами по себе - ожидания были выучены.

Действительно, в момент, когда остальные игроки верят, что остальные игроки верят, что рынок будет вести себя определенным образом - логично действовать в соответствии с этим, по кругу. Но возвращается вопрос: почему и как возникла ситуация, в которой все верят, что рынок будет вести себя определенным образом, а не другим, например? Ведь если бы это было случайно, не возникла бы такая координация между всеми. Что ж, это не случайно - это выучено. Обучение в соответствии с прошлым выбирает между произвольными опциями, а не какая-то невидимая рука "системы" или равновесие, возникшее само по себе. Механизм обучения объясняет действие, которое явно противоречит экономической логике, и поэтому такое поведение рынка, которое сочетает капризность с глубоким коллективным суждением миллионов игроков (нет другого параметра поведения в мире, в который вложено столько мысли и мирового усилия, как ежедневный индекс в Нью-Йорке).

Поэтому если хочешь подготовить ребенка к реальному миру - научи его нардам, а не шахматам. Дай ему справляться с возможностями, а не с построением умозаключений. А затем научи его торговать на бирже. Способность справляться с экстремальными условиями неопределенности, которые содержат в себе также выведение выводов, и все это когда многое поставлено на карту - и не реагировать параличом (как большинство), а действовать в таких ситуациях - это способность вести бой, вести исследование, вести письмо или вести себя в жизни. Способность действовать, несмотря на опасения и тревоги, не с помощью их решения или покорения заранее, а параллельно с ними - гораздо важнее способности преодолеть их. Не нужно действовать против страха - нужно действовать несмотря на существование страха. Опасения важны - они выражают различные возможности - и не следует избавляться от них или подавлять их (кот - существо чувствительное и осторожное). Важно действие в сложной ситуации. Не бойся.

В чем разница между провалом украинской неожиданности и провалом неожиданности Судного дня?

Что такое война? Когда каждая сторона хочет быть той, которая научит другую. И тогда возникает борьба, кто научит кого. Каждый не хочет учиться и хочет быть учителем в системе. Поэтому война - это борьба обучения. В ситуации, когда внутреннее обучение обеих сторон хорошее (демократия может помочь), война не возникнет. Но в момент, когда нет балансов и внутренних циклов обратной связи и контроля - они становятся внешними. Круги становятся больше, менее эффективными - и намного дороже. То есть: когда система (государство) не учится внутри - обучение становится внешним, и система, в которой происходит обучение, расширяется, чтобы включить ее в себя, и поэтому включает другие государства, а также другие международные системы (например: рынок долга или решения международного сообщества). То, что не идет в мозгу (внутри) - идет силой (снаружи). Так возникает насильственная борьба, дрессировки с помощью наказания. Как побеждают в борьбе обучения?

Что ж, как и в жизни, в современной войне между государствами каждая сторона готова заплатить цену, и даже тяжелую цену, за свои цели, но не готова выйти фраером - и глупцом. Справедливость цены важна для нее - можно жертвовать и даже много ради родины, но нет готовности платить даже низкую цену - напрасно или ради глупого тщеславия генерала. Есть готовность платить цену крови - но не завышенную цену. Поэтому война больше похожа на битву умов - чем на битву сил. Каждая сторона пытается представить другую армию - если можно в глазах мира, и если можно в глазах другого народа - как неумеху и неудачника. Не сама цена в человеческих жизнях вызывает гнев народа на свою армию - а промах, ошибка, провал, и сам факт того, что противник был более изощренным и поймал его в ловушку.

Поэтому элемент неожиданности и хитрости и уловки - если он правильно передается целевой аудитории (и особенно: вражескому народу) - важен не меньше в победе, чем сама победа в бою. Солдаты хотят чувствовать, что у них есть командующий, на которого можно положиться больше, чем на другую сторону, а не обязательно более сильная армия. Цель в современной войне - вызвать у другой стороны недоверие к руководству через повторяющиеся провалы с его стороны и восприятие его как пойманного со спущенными штанами, поэтому в Судный день было поражение. И все это потому, что речь идет не о чисто силовой борьбе, а об обучающей борьбе, которая ведется силовыми средствами - кто умнее, и кто научит урок кого.

И международное общественное мнение, и национальное общественное мнение хочет отождествляться с успешной стороной - а не с неудачником. Поэтому эффективная пропаганда - это не прикидываться жертвой или предупреждать об опасности или становиться жертвой в бою, а скрывать свои ошибки и раскрывать ошибки противника, представляя их как чистейшую глупость, какая только возможна, и если можно - представить его как того, кто не учится. Как голема, который не учится на своих ошибках и повторяет их. С тем, кто не учится - ни одно обучающееся существо не может отождествиться, и это лишает его человеческого облика. Тупость представляет его как непроницаемого, как нечеловеческую человеческую массу, как безжизненное пушечное мясо, чья смерть не вызывает чувств, как животное существо, идущее на убой. Человек способен отождествиться со злом - но не с идиотизмом. Человеческое желание быть на стороне, которая преподает урок идиоту (то есть: негодяю), не знает насыщения - убедись, что это будет твоя сторона.

Россия обеспечивает свое место в истории - как плохой пример (и не забудем: №1 по повторяющимся убийствам народов в современную эпоху)

Итак, почему для лидеров так важно, как их будет видеть история, и особенно в области войн? И почему история важна таким же образом - и в той же степени - для государств? Потому что история - это то, чему мы учимся из прошлого. То есть: она является долгосрочным продуктом, на который нацелена война - изменение истории. В войнах все время занимаются "уроками войны", и это во время войны (не просто по ее окончании!). Уроки - это главное, что формируется, меняется или кристаллизуется в ходе боевых действий. Поэтому они всегда и неизбежно преждевременны, и никогда не ждут "достаточно". Уроки войны - это не какое-то интроспективное или академическое приложение, отдельное от войны, или что-то, что приходит после нее - они и есть война: война идет за урок. Поэтому война всегда за историю.

Извлечение уроков - это духовная среда физической борьбы в грязи и поразительно обширных материальных действий войны - точно так же, как дух является средой над телом. Поэтому тактические ходы важны - и поэтому успех в них важен. Если бы он не был важен и уроки были бы принципиальным и общим вопросом справедливости (а не обучения) - не было бы смысла в борьбе за каждую пядь. Обучение - это то, что превращает микро-тактическую борьбу, незначительную и несущественную в терминах целого - в борьбу за историю. Точно как нейроны для мозга или гены для эволюции - всегда ищут накопление распределенного усилия, которое приводит к решению и обучающему повороту. Решение - это падение жетона, и это причина, по которой оно происходит в сознании. Но оно не переходит в сознание напрямую, как коммуникация, как в восприятии дешевых операций сознания ЦАХАЛа, а опосредовано через сизифово и дорогое обучение. Желание обучения без оплаты цены обучения - яалонская "идея" - глупа. История изучается победителями - а не просто пишется.

В области исторического исследования принято противиться обучению из прошлого о настоящем и тем более будущем (и даже пытаться показать, что то, чему можно научиться из истории, это то, что нельзя научиться, и уж точно ничему конкретному). Но это сопротивление подрубает ветвь, на которой сидит эта исследовательская отрасль: причина изучения истории - это обучение из истории. На самом деле, это сопротивление направлено на примитивный тип обучения из истории, например простое проецирование из примера, или нахождение направления в истории, то есть это сопротивление детской методологии. Но серьезное обучение из истории должно быть основой дисциплины, например: обобщение из множества релевантных примеров или выявление глубинных тенденций - и даже указания на будущее.

Отвергать любое обучение как заинтересованное - это оксюморон. Академическое "объективное" обучение из прошлого, ради него самого - это иллюзия, и не потому, что история должна учитывать политические "субъективные" интересы (бесконечная одержимость области), а потому, что настоящий интерес - это обучающий интерес (и нельзя отрицать его - как интерес). Это интерес системы как субъекта - то есть как обучающегося существа. Точно так же, как человек учится из прошлого: пока он учится, он уже обычно не сможет исправить, но он сможет передать свое обучение своим детям или другим, чтобы они не попали в те же ямы, из которых он сам уже не выберется - а в ямы после них, из которых они не выберутся - но продвигаются в ямах. История действительно учит нас отчаяться от исправления - но мы не можем отчаяться от обучения, даже если отчаянно захотим. Не существует занятия прошлым само по себе, поскольку не существует прошлого как объекта - прошлое это то, что изучено.

О конституирующем творчестве и анти-конституирующем творчестве

Как создается культура? Вопрос похож на вопрос, как создается вселенная. Культура - это система, то есть само пространство, и поэтому для нее невозможна нулевая точка, нечто из ничего, а только точка отправления. В чем разница между ними? Что ж, это не философский вопрос - в смысле до философии обучения - а обучающий вопрос, и мы можем выучить ответ на него, ведь существование таких начальных точек как раз очень распространено, во многих областях и во многих культурах. Рассмотрим в качестве примера Платона, из которого вышла западная философия, именно потому, что процесс превосходно задокументирован относительно его первичности. Что же на самом деле произошло там в тот момент, который можно довольно точно локализовать, в начале средних диалогов?

Платон достигает там своего пика, именно когда кажется, что он стоит перед литературно-концептуальным кризисом, после того как его герой умер, в драматической кульминации (как в христианском, жертвенном перевороте греческой трагедии, где герой не согрешил гибрисом, хотя ясно, что да). Как продолжать отсюда? Фигура Сократа была представлена в полноте, включая уникальный жанр диалога, и закончилась пьеса его жизни. Кажется также, что все, что помнится о нем, уже увековечено и записано - и что теперь? Проект завершен, нет?

Сюжетное затруднение - это только выражение мыслительного затруднения, которое несомненно было направлено на двойную фигуру писателя-говорящего, Платона-Сократа, как утверждение: является ли философия только разговорами? Является ли она только методом исследования, или у нее есть какое-то содержание (не говоря уже - о выводе)? Может ли философия выйти с рыночной площади в академию, или она только отрицательный метод, который всегда заканчивается отсутствием завершения, апорией, а не рассказом. Возможно ли, что Сократ только извлекает из своих собеседников замешательство - запускает муху в бутылку - и он отрицательный софист, чей главный ход риторический и заканчивается беспорядком, или у него есть также своя положительная упорядоченная доктрина? Есть ли после фило софия, и есть ли за этикой (как) также онтология (что)?

Время притупило религиозное жало разрыва, поскольку истории богов кажутся нам литературно произвольными (деус экс махина), и мифологическое лишено теологического содержания. Но мучительный вопрос, который висел в воздухе, является ли это новой религиозной вестью, против богов и существующего религиозного истеблишмента, был несомненно глубоким религиозным кризисом - и стоял за казнью Сократа (как Иисуса!). Как построить литературное решение, которое действительно с точки зрения сюжета, и которое не всегда заканчивается отсутствием пуанты? Платон нашел и исчерпал единственную пуанту, исчерпания чаши с ядом, которая превращает последовательность диалогов в трагический рассказ. Но это содержательное решение, одноразовое, а не формальное решение для жанра диалога. Здесь есть одноразовый трюк, а не новый метод. Не только его герой умер - также жанр умер. Как выйти из этого? С помощью точки отправления. Не пуанты.

Когда он оставляет жанр трагедии, Платон пытается сначала обратиться к классическому философскому литературному решению до него - мифической космологии, и даже флиртует с написанием самого мифа. Он пытается вложить в уста своего героя в кульминационный момент его последних мгновений упорядоченную религиозно-научную доктрину, в формате этого мира и выдуманного будущего мира, и придать ей силу завещания, но решение очень искусственное - и литературно не убедительное. Например: не органично для персонажа, а приклеено, и кроме того без обязывающей силы, а просто разговор в пустоту, который даже портит поэтическую кульминацию - смерть Сократа. Нет мифа наполовину - если хотят, нужно идти до конца, как христиане. Сократ не может быть лидером секты как Пифагор. Он не пришел с Востока - он афинянин до смерти.

Конец и не завершено? Платон обращается теперь к материалам до его рождения. Кажется, что Пир - это последний настоящий диалог, который еще с трудом помнится, который Платон восстанавливает из слуха из уст слуха из... именно потому, что это событие запечатлелось как легендарное в коллективной памяти. Сам вечер стал мифологическим, и Платон пытается здесь снова свои силы в написании мифа творения - мифа начала, а не конца - вкладывая его в уста жрицы (и может быть также комика), и на этот раз результат более здоровый, но все еще не может быть принят всерьез, кроме как ограниченная притча. Во всех своих литературных попытках (также в дальнейшем) Платон не успевает подражать настоящей мифической литературе, потому что он слишком сознателен, и создает ощущение обмана и формирования сознания - его миф это инструмент, а не цель. Как нельзя изобрести культуру - нельзя изобрести миф. Только подделать. Его решение недействительно. Жанр больше не доступен (кроме как в методе рабби Шимона бар Йохая, где речь идет об уникальном решении "настоящей подделки").

Но кто попробовал творческую свободу - и свободу от учителя - не может отвыкнуть, и Платон находит третье литературное решение - и первое по значению. Из далекого третьего лица, прячущегося глубоко за юбкой учителя, Платон вдруг становится в Государстве - своем великом диалоге - Сократом от первого лица, когда ясно, что речь идет об обработанном диалоге самого Платона с двумя его братьями. Пьяный от литературной свободы, само письмо овладевает им, и документирование превращается в изобретение, и лучшие из мифов - в меткие и чудесные притчи (притча о пещере, притча о кормчем, и т.д.). Ученик освобождается от того, чтобы быть куклой учителя, и овладевает учителем как куклой, потому что шоу должно продолжаться. Поэтому диалоги перестают быть сократическими, то есть диалогическими, и становятся платоническими, лекциями идей: мир идей. Здесь больше нет терапевтического и личного интереса к конкретному собеседнику, которому теперь остается весь разрешенный репертуар блондинки в мужской фантазии свидания: кивать, соглашаться, кивать с энтузиазмом, и главное варьировать все синонимы к "да". Действительно, конечно, необходимо, несомненно, оказывается, ясно, по-видимому, признаю, согласен, правда с тобой, истина, устойчиво, верно, существует, нельзя сказать иначе! Не хватает только супер и класс.

Что здесь произошло? Платон создал жанр, не признаваясь в этом даже самому себе (даже его ученик Аристотель начал с диалогов, пока не перешел к упорядоченным лекциям, и завершил революцию). И что это за жанр? То, что мы сегодня называем философией. И вообще - научная литература. В начале Государства софист набрасывается на рассказчика и утверждает, что его метод негативен и разрушителен, без позитивного созидания, а в остальной части диалога освобожденный Платон завоевывает новую и неизведанную территорию в исключительном творческом порыве, который превращает всю остальную философию в примечания к нему. Почему? Не потому, что там действительно все есть, а потому что он касается всего пространства, и поэтому нет ничего, что задним числом не было бы намечено и свернуто в нем - он создает само философское пространство. Он сам является отправной точкой, потому что все возможности уже в нем, хотя он не является точкой начала - потому что такой нет. Нет мыслителя, с которого все началось на оси времени, а есть только мыслитель, в котором все было заложено как пространство.

Ведь обучение не начинается с какой-то точки, с какого-то начала и большого идейного взрыва, а всегда находится внутри системы. И то, что произошло здесь - это создание системы - пространства - а не создание времени. Система еще в своем начале - это маленькая целая вселенная, младенец - но вселенная, и в ней уже находятся небеса и все их воинство: все силы и частицы и напряжения, которые превращают ее в систему. Уже Хокинг установил: Вселенная началась с пространства, возможно даже бесконечного (которое с тех пор расширялось), и у нее не было первой точки во времени.

Итак, обучение не продвигается как последовательность доказательств, построенная из первых аксиом, а сами основные аксиомы являются пространством, позволяющим существовать всему учению целиком. А остальное - иди и учи. То есть: изобретение обучения - это не первый шаг или ход в последовательности обучения, а изобретение метода. Платон открыл метод, выходящий за рамки литературы и даже софистической традиции риторики и дискурса (включая сократический) - он открыл философию. Были до-платоновские философы, но они философы только задним числом, потому что Платон создал философию (в ее нынешнем понимании). Он создал жанр, как бог, не как первопричина: он создал - не вызвал - мир. И отец западной философии - или любой другой области - чаще всего не лучший строитель. Он изобрел игру, но не был лучшим игроком (Аристотель больше него). Основатель никогда не является "самым явным философом", потому что он находится на стыке между философией и тем, чем она могла бы быть.

Мы должны понимать, что мы читаем Платона задним числом как автора, принадлежащего к области философии (до него философия была школой - не областью), но в той же мере в тот творческий момент был заложен потенциал превратиться в совершенно другие вещи, а не в новую область, например: в новую литературу или новую религию. Очевидно, что Платон в "Государстве" ведет поэтическую титаническую борьбу с "тем" писателем, отцом греческой литературы, Гомером. Отсюда враждебность (которая убеждает только как отцеубийство, как Зах и Альтерман), и отсюда любовь - греки учили Гомера так же, как евреи учили Тору. Платон искал жанр, в котором он мог бы завоевать для себя гомеровский статус и убить эпос как творческую возможность (он преуспел! сюжеты о богах никогда не вернутся к себе) - он пытался заменить формулу. Если бы, например, он развил притчу, могла бы родиться новая греческая проза (литературного таланта ему не не хватало).

Альтернативно, и с еще большей силой, из группы учеников Сократа могла выйти новая религия - и очень христианская, с Платоном в роли Павла. Когда читаешь начало средних диалогов, возникает вопрос, какое новшество принесло христианство в мир - потому что все там есть. Включая чистилище. Единственное, чего не хватает - это веры. Платон определенно не был чужд мистике, но не смог создать сильный миф. Если бы автор был более миссионерским, возможно, мы получили бы догму вместо академии, и апостолов с посланиями вместо бесед и диалогов. На той ранней стадии, после шока от убийства лидера с рынка, не было ясно, что философия не на пути к превращению в религию - или секту.

Итак, учредительное произведение - это то, которое раскрывает векторы пространства, и это суть величия и гениальности, а не какая-то сверхчеловеческая способность быть умнее всех, кто пришел или придет после тебя, и учитывать все, как будто ты путешествовал во времени в будущее (как думают о великих в Торе - и самой Торе). Видение - это не предвидение, а создание спектакля. Гений - это тот, кто открыл Америку - открыл пространство возможностей, а не тот, кто создал Америку, то есть реализовал их. И почему бы нам не сказать, что только задним числом создался потенциал гения, при взгляде назад, и только те, кто пришел после него, создали его вообще как потенциал? Потому что гений, в самом создании системы - и это его истинное величие - уже начал раскрывать ее в миниатюре. Он дал множество примеров для обучения и научил, как учиться в ней - а не просто учился в ней сам. Он не был сингулярной точкой, чье создание необъяснимо (романтический взгляд), а маленькой системой, которая иногда поражает нас своим видением будущего, потому что речь идет не о будущем во времени - а о продвижении вперед в тех же направлениях в пространстве. То есть: речь идет о направлении к будущему, а не о достижении будущего - не о самом будущем направлении.

Так, например, мы видим в начале "Государства", в противостоянии с софистом, утверждающим, что сила определяет справедливость, Фуко и Маркса (Платон сокрушает их и концепцию заговора - сам обладатель власти не знает, что действительно хорошо для него, и поэтому не способен конструировать ложное сознание. У него нет вообще всемогущего понимания, необходимого для контроля над духом. Платон знает: капитал и власть не такие умные и изощренные, а довольно глупые. У силы нет мозга). И так мы видим в учении о душе, разделенной на три части, даже Фрейда, включая связь со снами.

Но в каком смысле Фуко или Фрейд содержатся в Платоне? Иллюзия, будто нельзя создать ничего нового и все уже сказано, происходит из непонимания того, что такое новое - и что такое обучение. Культура - это не текстовый файл, в котором вдруг появляется новая "вещь", которая не была сказана раньше, и отсюда ее ценность (наоборот, такое появление было бы произвольным и бессмысленным) - а только новое обучение. У новшества есть ценность, если оно "обновило", то есть ход обучения. Поэтому оно по необходимости приходит из того, что уже было. Не все может прийти из того, что уже было - иначе это не обучение - и отсюда вообще огромная важность того, что было, оно диктует, что может выйти из него путем обучения. Это источник феномена учредительных произведений (иначе зачем бы вообще были такие? каждому растению нужен ствол?), а не какая-то романтическая гениальность духовных гигантов, чьим прахом у ног мы являемся. Не величие Платона, а величие его метода - величие обучения.

Обучение непрерывно как линия, но разветвляется как область - и живет в пространстве. Поэтому невозможны прыжки духа вперед, например листья без ветви (нет нового самого по себе, без его включенности в обучение), но вполне возможны прыжки в стороны, при смене ветвей. Платоновский поворот мог быть другим - каждое разветвление начинается с близости толщиной с волос. Насколько, клянусь Зевсом, был близок Платон к основанию просвещенной монотеистической религии, возможно до реформизма и реформации, в которой боги - лишь символы единого божества?

В целом, греческие философы были религиозными националистами, а не светскими. То есть: просвещенными толкователями своей религии. Но разве Афины не были слишком далеки от Иудеи? Монотеизм - это не идея, которая выросла независимо во многих культурах по всему миру, а, видимо, родилась только один раз. Что ж, нам не хватает кусочка в пазле: откуда вообще началась философия? Самое значительное культурное влияние - с Востока - от персов или евреев, например в таких идеях, как перевоплощающаяся душа, которая судится за свои дела в загробном мире и получает награду и наказание, и дуализм тела-души. А платоновский миф о рае даже упоминает четыре (!) реки - не случайно. Фалес был финикийцем, то есть ханаанеем, и его настоящее имя - Таль, то есть вода на иврите. Отголоски мифа о бездне как воде и о творении как разделении вод от вод, несомненно, связаны с "все есть вода". Дух Божий витает над водами.

Философия не была естественным внутренним афинским развитием или чисто греческим творением, а возникла из столкновения с культурной альтернативой - державной соперницей. Персидская империя через Малую Азию соприкоснулась с культурной границей, где впервые выросла философия, а в Афины философия пришла только в конце, после того как расцвела на периферии (Милетская школа - и от нее Элейская). Отсюда можно видеть в философии синтез между Персией и Востоком и греческой культурой, который привел к абстракции и объединению (подобно библейскому монотеизму, который был синтезом абстракции и объединения между Месопотамией и Египтом). Когда две разные культуры сталкиваются и встречаются - общее между ними становится очень абстрактным, потому что то, что отличает каждую - это конкретное. Не объединение множеств, а пересечение ответственно за подъем на уровень выше обеих систем. Вместо того чтобы загрязнять друг друга противоречивыми предпосылками, они очищают - абстрактными общими предпосылками. Если так, сможем ли мы найти еще примеры учредительного творчества и рассмотреть общее?

И вот, к удивлению, это не редкое явление - а почти универсальное. Кроме разве что французской культуры (Монтень? из которого выросли исповеди Руссо), мы можем найти такое доминирующее центральное произведение почти в каждой основной культуре: Библия для еврейской культуры, Гомер для греческой, Конфуций для китайской, Вергилий для римской, Данте для итальянской, Дон Кихот для испанской, Шекспир для английской, Фауст для немецкой, Евгений Онегин для русской, и т.д. Что общего у этих произведений, кроме того, что многие из них естественным образом учреждают сам язык? Они, как правило, являются поэтическими повествовательными произведениями, но еще больше - в них заложены координаты и напряжения, характеризующие целую культуру, которые потом становятся измерениями и пространствами, в которых она развивается.

В Евгении Онегине мы можем найти, например, русское слияние между увлекающимся романтическим элементом и циничным нигилистическим элементом, которое характеризует и продолжение русской культуры - включая обесценивание человеческой жизни и готовность к жертве. Все дерьмо уже заложено там, Путин в матрешке Пушкина, но и Достоевский. Итальянская культура движется между католическо-структурным элементом и чувственно-живописным. Немецкая - между темным романтическо-фантастическим элементом и просвещенным и научным элементом. Английская - вслед за шекспировской одержимостью предательством, его последствиями и наказанием - заперта между традиционным порядком и общественным долгом - "подобающим" - и реализмом (отсюда развитие иронии, вежливости и юмора). Испанская - между фантастическим и игровым элементом и реализмом. Французская - между личным эмоциональным и философствующим и обобщающим. И так далее. Существует прямая связь между богатством в основополагающей книге и богатством литературы и культуры, которая из нее вырастает, но это верно и для отрицания. У каких культур есть жалкая основополагающая книга?

Прежде всего - у крупных религий с более чем миллиардом человек. У христианства, ислама и индуизма. Когда мы как евреи знакомимся с учредительной литературой других религий, мы поражены низким уровнем текста, как с литературной, так и с мыслительной точки зрения. И здесь учредительным примером, анти-платоновским, является Новый Завет, именно из-за идеологического сходства этих двух греческих текстов, которые реагируют на травму казни обожаемого учителя и жаждут его признания. Кто были авторы Нового Завета? Больше всего они похожи в наши дни на американских евреев - знают немного поверхностного иудаизма (с ошибками, и не всегда иврит), сильно подвержены влиянию ценностей общества, в котором они ассимилировались, и интерпретируют свое еврейство в соответствии с ними, не замечая разницы. Они абстрагируют из иудаизма все специфическое в пользу общего добродушного китча и заменяют хасидизм ханжеством. Здесь, в отличие от философии, абстракция при встрече культур эмоциональная - мы все согласны, что добро добро и милость милостива и любим любить (как пересечение между монотеизмом и греческой наукой может прийти к монизму "все есть вода").

Евангелие от Матфея, открывающее не случайно, является лучшим текстом (все относительно) с литературной точки зрения, потому что оно было написано немного больше под влиянием библейской литературной модели, и действительно бесконечно цитирует стихи, и в нем Нагорная проповедь, написанная с определенным риторическим талантом (хотя пустая и смехотворная с точки зрения мысли, и представляет хасидизм глупцов. Сочинение подростка). Нет ничего лучше чтения Нового Завета, чтобы понять светское отношение на Западе к религии как к детской - презрение. Можно было бы отредактировать из Евангелий один сильный текст, но литературное исполнение жалкое и портит весь сюжетный и мыслительный потенциал (теология действительно является попыткой компенсировать низкий уровень - и построить этаж). Как эта вещь преуспела? Как эта совершенно непривлекательная для чтения книга привлекла массы? Более того - кажется, что речь идет не о случайности - потому что эти качества присущи, например, и Корану.

Текст скучный, лишен сюжета и напряжения (все предрешено до тошноты), повторяющийся и монотонный до навязчивости и одержимости, миссионерский прозрачный и лишенный какой-либо изощренности, открыто промывает мозги отталкивающим образом, а персонажи (включая Иисуса) плоские как доски креста. Но если речь идет не о прозе, а о религии, может быть, текст слаб литературно и силен идейно? Была ли у самого Иисуса сильная или интересная весть? Был ли он личностью большого масштаба, чье послание было испорчено только бездарными авторами Евангелий? Что ж, Иисус выглядит не менее жалким, чем текст. Он рассказывает притчи на уровне трехлетнего ребенка, не попадающие никуда и лишенные пуанты, его остроумие на уровне шуток средней школы ("ты сказал!"), и у него нет никакой интересной или изощренной вести кроме банального дебильного преувеличения. Если у него была харизма, кажется, она работала только на людей самого низкого интеллектуального уровня в обществе, и его проповеди вызывают скорее жалость, чем побуждают к милосердию. Но, может быть, Иисус действительно не был интеллектуальным гением - а был нравственным гением?

Был ли Иисус великой моральной личностью, или раввином-фарисеем (на самом деле из наших) и хорошим евреем, как хорошие евреи в двадцатом веке (Флуссер) любят рассказывать себе, чтобы чувствовать себя просвещенными - и присвоить его обратно? Что ж, из текста не отражается образ симпатичного и милосердного еврея, или обладателя духовных качеств, а образ эгомана без тормозов, демагогичного сектантского лидера за грош, который именно из-за своего низкого уровня способен считать себя невесть кем (как обычно происходит). Он, говорящий о себе в третьем лице как Берланд, назначает себя на мессианство, и когда этого недостаточно - на божественность, без какой-либо реальной вести кроме своего собственного эго, пока эго-трип не убивает его (надеюсь, он не злоупотреблял сексуально своими верующими, потому что такие всегда склонны и к антиномизму, а текст намекает на обвинения против него в отношении контакта с женщинами). Больше всего он напоминает нам писак и поэтических недорослей в современной еврейской литературе, у которых талант находится в обратной пропорции к эго. Они уверены, что они весть человечеству и спасение культуры и дар Божий народу Израиля, хотя у них нет даже особой личности, кроме амбиций, которые так же безудержны, как и лишены оригинальности и осознанности. И это объясняет также следующий поворот в сюжете: крайний гнев на то, что мир их не признает, который не знает никаких пределов и утешения. Неспособность принять неудачу неспособного и бесталанного. Высокомерие, происходящее из неполноценности.

Потому что последняя мода - восхищаться именно Павлом, как тем, кто принес новую весть, или проповедовал несколько проповедей, которые только наполовину хромают. Ведь если нет вести в Евангелиях, может быть, она обитает в Посланиях: нет ли хотя бы вести в новой религиозной концепции? Не произошел ли там хотя бы теологический переворот и идейный прорыв (универсальность! исключительность сердца!), который и проложил путь к успеху? Что ж, не нужно никакого духовного новаторства или чего-либо кроме большого эго и нарциссического расстройства личности, чтобы объяснить христианство. Не универсальная идея привела в действие Иисуса и в конце концов привела к миссионерству, а сила неудачи и взрыв раненого эго создали безудержное миссионерство, неудача которого привела к универсальной идее, неудача которой привела к отказу от заповедей. Речь идет о простом и примитивном механизме (как эго), который действует снова и снова в эскалации до прорыва всех границ: методе предательства.

В Иисусе все предали. Не только фарисеи предали его, не только Иуда Искариот - но и остальные ученики, и даже Петр (его плач при крике петуха - один из немногих красивых - и человечных - моментов в истории). На самом деле даже Бог предал его (Боже мой, Боже мой, для чего Ты оставил меня?). Текст не стал антисемитским случайно, в несчастной ошибке судьбы, а это его сущность и главное, в этом он сосредоточен - а не в страдании или распятии Иисуса, или его искуплении как жертвы, например, которые описаны мимоходом. На что мобилизованы вся риторическая сила и сюжетная манипуляция? На обвинение в предательстве. Страсти - это кровавый навет против евреев - а не повесть о крови Иисуса.

Почему важно предательство? Почему все должны участвовать в нем? Потому что внешнее обвинение - это первичный защитный механизм эго. Я виноват? Это вы! все вы виноваты (здесь есть перенос библейского кругового механизма вины народа за его грехи перед Богом - на его грех перед Иисусом). Христианин не может простить. Не способен простить. Потому что нельзя простить. Травма не знает конца не потому, что это жестокое телесное повреждение, а потому что это повреждение эго - и поэтому нет жесточе его. Это динамика мессианских сект - неспособность перестать верить (крушение их мира), которая выражается в отрицании (воскрес) и гневе (не на убийц - на предателей. Потому что не само убийство проблема - а боль отвержения, разочарования. Ведь нельзя разочароваться в Иисусе!).

Самолюбие не способно быть разочарованным. Безграничное я не способно принять непризнание своего величия и реагирует на нелюбовь безграничной ненавистью. Кто не хотел его как царя иудейского, получит его как мессию, а кто не хотел его как сына Давидова, получит его как сына Божьего, а кто не хотел его как сына, получит его как самого Бога. Не мессианство создало эго Иисуса, а эго создало веру в себя как мессию. Эго является первичным фактором в цепи домино, и не нужно никакого другого объяснения. И почему христианство преуспело? Именно потому, что оно детское, и поэтому обращается к массам. Текст не предназначен убедить кого-либо, он предназначен укрепить убежденных и промыть их мозги, не создавая в нем никакой сложности или диссонанса, а только один броский символ. Поэтому нет действительно содержания у религии - содержание это Иисус. Не читают Новый Завет и соблазняются - а соблазняются и потом читают Новый Завет. Мы действительно думали, что миссионерство работает с помощью литературы? Неполноценность - это актив, а не бремя. Не Евангелия были вирусными, а весть была вирусом.

И каковы результаты неполноценного учредительного произведения? Неполноценная и идеологическая культура, то есть жесткая и плоская, потому что ей не хватает измерений и пространства и сложности. И это относится и к светскому произведению. Энеида, например, стояла в корне духовной неполноценности римской культуры. Кажется, что больше чем Одиссею, Вергилий читал "Государство" и прислушивался к советам, как очистить Гомера и создать идеологическое произведение на службе власти. Энеида впечатляет больше как инженерный план конструирования сознания, чем как содержание, подходящее для инженерной культуры. Сам Эней - ходячая доска, и именно поверхностное сходство с Гомером подчеркивает различия - и поверхностность, не только персонажей, но и сюжета, сшитого грубостью легионеров. Как подобает и полагается имперской культуре брутальности Рима - которая вопреки своему имиджу (почему-то), всегда оставалась неполноценной.

Итак, в чем разница между учредительным произведением и анти-произведением? Вопрос в том, что приходит раньше и что учреждает что: социальная система или произведение (как система). Если система уже существует, и произведение приходит служить ей, оно будет апологетической наложницей, идеологическим, закрытым, ортодоксальным и анти-литературным. Так когда Вергилий пытается приклеить неполноценному Риму к Греции национальный эпос равной ценности, или когда пытаются превратить движения христианства и ислама в уважаемые религии книги, и выдают им промытый мозгами текст еще более промытый мозгами - тех, кто уже внутри. О, Красная книжка. Майн кампф, Коммунистический манифест, и "Магическое прикосновение" (отношения в иудаизме…). Но если произведение является госпожой, и оно продукт потока мозга, текущего в новое пространство - и учреждающего систему, тогда оно не произведение "преподавания", а обучения. Оно открывает, а не закрывает, и вводит читателя в свою развивающуюся тайну: метод, стоящий за ним. Отсюда странная способность одного произведения открыть период неограниченного творчества. И это причина, по которой такие учредительные произведения (включая Тору и Гомера) предшествуют системе, даже если исследователи не способны в это поверить. У них есть только служебные произведения - литература служанки.

Идейное сходство между христианством и Платоном проистекает не просто из базовой дуалистической структуры, а наоборот - сама дуалистическая структура (душа/тело, рай/ад, вечность/смерть, праведность/грех) проистекает из общего влияния: влияния доминирующей империи в формирующий период - персов - на евреев и греков, ибо так говорил Заратустра. Но если так, в чем источник различия? Приоритет системы над обучением - и наоборот. У Сократа были ученики и метод - у Иисуса была секта, поэтому он пытался создать над ними манипуляцию тех, кто внутри и кто снаружи, кто верен и кто нет (напряжение: кто предал). Ему нечего было сказать, и поэтому ничего не было написано, пока не возникла необходимость в том, чтобы что-то было написано. В начале было Слово.

Вспомнил о чем-то

Почему метод приводит к созданию системы, то есть к большому взрыву возможностей? Именно потому, что он является механизмом возможностей. Определенный процесс обучения в конкретном случае становится методом в момент, когда он систематичен и обобщен. Поэтому метод демонстрируется уже в своем начале на всех материалах мира, потому что его изобретение и есть момент понимания, что это возможно, и отсюда его удивительная плодотворность, которая создает целую область - в учредительном произведении. Поэтому новый метод никогда не будет продемонстрирован только на одном случае (чему бы мы научились из одного единственного каль ва-хомера?), потому что то, что делает его методом - это способность продемонстрировать его на бесчисленных случаях (отсюда внезапный исторический взрыв таннаитской литературы, почти из ничего). Поэтому демонстрация метода - это создание системы, которая показывает пространство его возможностей. Не просто демонстрация нескольких новых возможностей - а нового пространства.

У Платона момент изобретения - это момент затруднения - готовность пойти за пределы замешательства. Его изобретение - это способность превратить сократический метод из отрицательного в положительный: идти с диалогическим отрицанием распространенных представлений до самых неинтуитивных выводов, вытекающих из самого метода и его скрытых предпосылок - существования идей, о которых ведется обсуждение, вытекающих из самого обсуждения понятия как предмета (танец вокруг точки конституирует точку). И это сам классический философский процесс: очищение метода до содержания.

Параллельный процесс действует в развитии математики (как и в любой области абстрактного мышления), когда действие кристаллизуется в сущность, которая становится новым математическим объектом, над которым можно действовать. Это суть абстракции: из демонстраций - не примеров (демонстрации становятся примерами задним числом, после того как абстракция уже создана и есть понятие). Так бесчисленные операции нахождения наклона или площади в разных функциях кристаллизовались в понятия производной и интеграла, и множество операций как дифференцирование кристаллизовались в понятие функции, и арифметические операции сложения в понятие сложения, и разные понятия сложения в группу, и умножение в поле, и так далее. И так в истории философии: метод рационального мышления создает понятие разума, языковой анализ - понятие языка, и методологический анализ - понятие метода. У Платона понятийный анализ создал понятие понятия: идею.

И поскольку у Платона (в отличие от его учителя) речь идет уже о прямом обсуждении самого понятия, а не примерного представления о нем какого-то конкретного оппонента, речь идет на этот раз о внутреннем диалоге - и одностороннем. И внутреннее обсуждение абстрактных понятий есть суть философского созерцания. Платоновская философия является синтезом между положительными всеобъемлющими тезисами о мире, но произвольными и лишенными метода, досократиков, с сократическим методом утверждений и обсуждения, который противостоял им и был антитезисом к большим и необоснованным идеям. Поэтому это метод больших идей.

Каково будущее литературы?

Если мы исследуем основополагающие произведения, мы обнаружим, что они всегда написаны. В других областях, таких как искусство, архитектура или музыка, не существует феномена основополагающего произведения (потому что в них обучение происходит между произведениями, а не внутри одного произведения). Более того, мы обнаружим, что центральная, сильная (обладающая силой) и высшая литературная форма в мировой культуре - это сюжет, составленный из поэтических фрагментов. Почему? Потому что эта форма сочетает как самый красивый и совершенный локальный фрагмент сам по себе - стихотворение - так и самую привлекательную глобальную структуру - сюжет. Самая эстетичная структура создается, когда, как фрактал, красота присутствует на каждом уровне масштабирования. Но именно эта структура исчезла из современной литературы, которая разделила сюжет (ставший синонимом прозы) и поэзию (в основном лирическую). Так еврейская культура, родившаяся слишком поздно, упустила (из-за депрессии зрелого Бялика?) возможность такого основополагающего произведения, отсюда ее разрозненное пространство - нет отправной точки (ближайшее: Агнон). Но если высшая форма литературы была оставлена, что осталось сейчас? Что еще осталось обновить в литературной форме? Мы попробовали все?

Куда еще может продвинуться проза? Что ж, на протяжении века было много экспериментов с открытой прозой без окончания и разрешения, но чтобы продвинуться вперед, нужно спуститься с уровня целого на уровень фрагмента. Проза будущего должна быть написана как сюжетный рассказ, состоящий из цепочки отдельных фрагментов - миниатюр - каждый из которых заканчивается без завершения. Каждая миниатюра приводит ситуацию к осложнению и безвыходному напряжению, а затем переходят к следующей ситуации, которая произошла после и снова заканчивается так же без написания конца (апория), и так далее продвигаются к концу рассказа. Из каждого рассказа невозможно двигаться дальше, он бесконечен и безвыходен, и тем не менее движение продолжается, без какого-либо объяснения того, как это разрешилось, и даже без понимания, как выход вообще возможен. Так фрагменты становятся своего рода проблемами или упражнениями, оставляющими читателя пытаться вообразить решение, без катарсиса (как в жизни! проблемы не решаются), но с другой стороны сюжет продолжает продвигаться от фрагмента к фрагменту (как в жизни! жизнь движется вперед без разрешения чего-либо). Напряжение сохраняется и не разрешается - в отличие от детективного рассказа, где открываются все новые и новые проблемы, а затем решаются одна за другой в хиастической структуре.

Это своего рода роман-учебник, в котором нет решений, но он все еще сохраняет интерес благодаря нарративной сверхструктуре. Точно так же, как бесчисленные попытки и неудачи могут развиться в прогресс. И с другой стороны, каждая такая миниатюра стоит и сама по себе. Так избегают искусственности разрешения сцен в современных романах и их манипулятивного и нереалистичного плетения, где все сочетается как будто направляющей рукой мастера, в отличие от жизни. В предлагаемом "романе проблем" жизнь - и сюжет - это только бесконечная последовательность расходящихся нитей. Так мы переживаем жизнь: не решение за решением, разрешение за разрешением и закрытие за закрытием, а проблема за проблемой. Жизнь открыта - все только открывается и открывается, и ни у одной ситуации нет конца. Нет конца в природе.

А каково будущее поэзии? После смерти рифмы и свободного стиха (и возвращения к рифме), и после того как размер уже не релевантен для нас, потому что мы не читаем поэзию наизусть вслух, мы должны вернуться к истокам: к параллелизму. Это одна из самых красивых и суггестивных форм в поэзии, исчезнувшая из поэтики уже эпохи назад, и должна снова стать обязательной конвенцией, потому что она сочетает свободу содержательного выражения свободного стиха с сильной формальной структурой. Самая большая потеря в истории литературы - и возможно культуры вообще - это не диалоги Аристотеля или греческие пьесы, а утрата эпических разделов библейской поэзии (книга Праведного, книга войн Господних). Эта катастрофа привела к господству греческого размера вместо еврейского параллелизма в древней поэзии, и так поэзия на Западе стала формой, потерявшей одну из двух ног, и упустила бесконечные формальные возможности и огромное напряжение, происходящее из противоположных основ. И это в отличие от прозы, которая опирается на обе ноги Запада в более сбалансированной степени.

Вклад еврейского параллелизма в мировую поэзию был огромен, но только через его потомка, который перенес параллельную двойную структуру с содержания на звук: рифму. Еврейская поэзия дала миру рифму, которая началась с повторения того же слова в конце каждого предложения (вслед за "аминь" и "ибо вовек милость Его"), продолжилась в литературе чертогов и полностью развилась уже у Янная (см. раннюю версию "И дана будет сила"), и оттуда через христианство дошла до всего Запада, и стала ведущей поэтической формой в мире. Но этот извилистый и непризнанный путь помешал содержательному влиянию, которое очень обогатило бы формальное.

Кроме того, будущее поэзии находится в области, которая приняла именно прозу, и чьи стремительно падающие затраты, особенно с подъемом генеративных моделей, которые скоро будут создавать и видео, позволят и поэтам выражаться в ней - речь идет о кино. В будущем, можно надеяться, стихи не будут пунктированными строками, а короткими, художественными клипами, декламирующими стихотворение (как популярная музыка - это не ноты, а исполнения). Это придаст новую серьезность стихотворению и уменьшит наводнение поэзией, с невыносимой легкостью клавиатуры, особенно в эпоху автоматического пунктирования, превратившего пунктуацию в пустое само(о)граничение. Кино - самый сильный медиум для поэзии, потому что оно возвращает ее к утраченным дням устных декламационных выступлений и даже к дням греческого театра. А поэзия со своей стороны - это также сильнейшая форма для создания кино, и фактически она характеризует его художественные вершины. Как в литературе, есть два основных стиля в кино: проза и поэзия, и величайшие режиссеры - это те, чьи фильмы поэтичны, как Феллини, Тарковский и Бергман (в континентальном крыле, где каждый воплощает другую церковь). И самые красивые моменты у великих режиссеров прозы - это поэтические моменты - с сильными образами (английское крыло: Кубрик, Чаплин, Хичкок). Почему это так?

Потому что кино - это сочетание всех искусств как разных измерений, в которых оно действует: литература, живопись, музыка, дизайн, мода, хореография, архитектура и т.д. Поэтому оно на своей вершине, когда сочетает как можно больше из них в одну сущность (как 11-мерное полотно, форма которого красива). Поэзия со своей стороны - это форма литературы, которая сочетает больше всего формальных, содержательных и звуковых компонентов в одну сущность (и работает с существующими в языке полотнами, всем корпусом, и тем самым производит из огромного комбинаторного языкового пространства редкое единовременное сочетание). В целом, эстетика находится на своей вершине в таких единовременных сочетаниях, где сливаются разные художественные измерения (область пересечения многих полотен, существующих в системе - в культуре), которые по необходимости исключительны, оригинальны, удивительны и объединяют множество измерений (чем больше объединение - тем оно красивее). Поэтому полное сочетание поэзии и кино будет самым красивым. И поэзия даст многовозможностному, но относительно бедному историей кино необходимое и пересекающееся.

Если мы посмотрим на историю кино, мы обнаружим, что период его расцвета с художественной точки зрения был около середины 20-го века, в довольно узком колоколообразном графике, центр которого - 20 лет после войны. Культура, породившая больше всего значимых режиссеров - итальянская, обладающая традицией чувственного пластического искусства, и не менее важно - обладающая европейской, а не американской киноиндустрией, когда в кинематографическом медиуме большие затраты позволяют существенно повредить творческой свободе, если ты живешь в культуре без культуры (Америка). Когда Голливуд захватил итальянских режиссеров, он имел тенденцию привлекать их к созданию сегментарного творчества (осторожно, мафия!), и оригинальное итальянское кино исчезло - действительно, преступная организация. К концу своей деятельности Феллини и Пазолини подняли крик о страшном влиянии телевидения на медиум и человека, и действительно кино фактически умерло, и трудно найти в нем больше значимых произведений, и оно превратилось в иллюстрированную прозу. Поэтому соединение поэзии с кино имеет значение не только для оживления поэзии, но и для оживления кино. И тогда, возможно, сможет создаться значимое (и основополагающее?) кинематографическое произведение, в котором сюжетная структура состоит из многих стихотворений, как в великих фильмах Феллини, только с использованием настоящего поэтического текста от великого поэта. Возможно, это единственный путь создать основополагающее произведение нашего времени.

Каково будущее искусства?

Один из величайших обманов в современном искусстве - это история, согласно которой искусство, становящееся абстрактным, является более продвинутой и эстетически "чистой" стадией, чем миметическое или повествовательное искусство (или в музыке - мелодическое), потому что оно занимается только формой, а формальность - это истинная эстетика. Но если мы исследуем историю искусства, мы видим, что верно обратное. Самая примитивная стадия в развитии культуры - это именно абстрактное и формальное искусство без содержания, и только потом приходит сложность, в которой форма передает миметическое содержание, и наконец повествовательное. Но мы различаем и помним и сохраняем в основном повествовательное содержание в древних культурах, отсюда иллюзия. И она еще усиливается, потому что более развитая стадия - это та, в которой произошло (конечно) больше всего развития и разветвления и сложности, отсюда объем - в количестве и физическом размере - сохранившихся произведений (включая пещерные рисунки). В доисторическом искусстве (например, в каменных предметах и ценностях, которые сохранились лучше, чем рисунки) часто находят линии, цвета, точки и абстрактные и декоративные формы задолго до миметических форм. Шаманские танцы с чистым движением предшествовали театральным сюжетам, как ребенок каракулит прежде чем рисует (то есть представляет), и наконец - и это вершина - иллюстрирует рассказ (иллюстрация художественно выше рисунка!). Геометрический период в древней Греции предшествовал миметическим достижениям, очень абстрактная скульптура - которая могла бы подойти для музея современного искусства - предшествовала фигурам, и искусство средневековья началось с абстрактного квази-языкового представления ("искусство - это язык" - лозунг авангарда и раннего христианства).

Поэтому мы должны видеть в искусстве 20-го века период упадка, который не является вершиной западного искусства или периодом, который завершает его, а таким, который начинает и предшествует более развитой стадии, которая произойдет только после него. Мы не должны думать, что "падение" от искусства древнего мира к началу средневековья считалось упадком в свое время, а очищением искусства и поднятием его к более духовной и чистой и эстетической форме, и началом новой культуры, точно как ситуация сегодня. Снижение затрат на кино и анимацию, благодаря искусственному интеллекту, открывает дверь к новой эпохе, где действительно один человек сможет быть художником, создающим кинематографическое произведение, без теории "автора", а на практике действительно без поддержки, точно как один человек может создать книгу или стихотворение. Даже самый ленивый и капризный поэтический характер, не склонный к сложному архитектоническому творчеству, сможет быстро и с единовременным вдохновением создать полную кинематографическую поэму, которая в прошлом требовала бы дорогого производства и управления целой командой, и поэтому, конечно, не происходила.

Поэтому снижение предельных издержек, которое развратило литературу, может как раз освободить кино. Потому что каждое творчество процветает в состоянии, когда его затраты именно средние. Не каждый может творить и наводнять, но с другой стороны не требуется сильная институциональная поддержка. Это лучший фильтр для талантливых людей, у которых есть также что сказать, и поэтому они готовы вложить разумные усилия и риск. Точно так же, как экономика процветает, когда деньги не слишком дешевы и не слишком дороги, и поэтому поощряет средний риск, не слишком большой и не слишком малый, и поэтому создаются и финансируются хорошие компании с реальными инновациями. Если каждый поэтический сборник, вместо пунктуации как налога серьезности, должен будет быть фильмом - мы удостоимся также эпосов. Потому что традиционная сюжетность кинематографического медиума спасет поэзию от личной лирики (к которой она была вытеснена вследствие захвата прозой, и в частности романом, сюжета). И когда социальная сеть поэзии будет больше YouTube и меньше Facebook, пост перестанет быть стихотворением. Длинная во времени форма - кино - будет поощрять поэзию удлиняться до значимого высказывания, которое отдельное стихотворение не может удержать.

В момент, когда философия языка освободит свою железную хватку от мира духа, больше всего выиграют от этого именно искусства самого языка, потому что они вернут свою уникальность, потому что не все будет языком. И тогда будет место также для целой системы, всеохватывающей искусство - и многомедийной (не языковой!) - когда кино становится современным собором, содержащим все искусства в одном духовном единстве, в новом средневековье. Полуторачасовой фильм позволит поэзии время - и пространство! - представить развитие в системе, то есть обучение. Модернистская разбирающая тенденция разных медиумов позволит собрать их разные части в новый вид образа. Потому что в кино иногда именно несоответствие, или другое интересное напряжение, между (например) музыкой и визуальным образом или между ними и текстом, может дать новую сложность - и новаторскую гармонию.

Сочетание всех искусств в один опыт лежало в основе средневековой жесткости, когда церковь была музеем живописи, скульптуры, мозаики и архитектуры, который включал также хореографию и моду и музыку и хор и перформанс и ритуалы и поэтические тексты и прозу и т.д. Поскольку было крайне трудно создать такой всеизмеренческий тотальный опыт, это требовало огромных и фиксированных, то есть институциональных, усилий, чтобы заставить все функционировать вместе как целое. А искусство будущего сможет сочетать все искусства с помощью кино, но в гибкой и личной форме, именно благодаря снижающейся сложности создания искусства. Поэтому оно сможет приблизиться к неосознанной идее, к которой стремится вся история искусства - к сну.

Излишнее понятие системы

Почему, собственно, философия обучения так подчеркивает систему? Разве это не уродливо цепляться за еще одно понятие, и еще такое общее, почти пустое по содержанию, и не ограничиться углублением в само обучение? Один способ понять, откуда вообще взялась система - это спросить: откуда мы получаем наши знания? Но спрашивать это не как взрослый, как эпистемологический вопрос, а как ребенок, пришедший в мир, и тем самым очистить проблему от идеалистических концепций философии. Еще лучший способ очистить вопрос - это задать его технически: откуда искусственный интеллект получает знания о мире.

Итак, кажется, что разные школы в эпистемологии просто говорят о разных источниках знания, и превращают их в модель познания. Платон говорит о знании, получаемом из внутренних вычислений - включая память: RAM и ROM и BIOS (материнская плата, или у младенца - спонтанная работа мозга, которая действительно организуется до рождения), теология говорит о знании, получаемом от пользователя и программиста, контролирующих систему (или у младенца - от родителя), новая философия о знании, получаемом от сенсоров - и особенно камер (чувств - и особенно глаз), а философия языка замечает, что огромная часть человеческого или компьютерного знания приходит просто из знания, уже накопленного как файлы/как текст/в сети. Разные этапы истории философии параллельны естественным этапам в развитии младенца, или истории исследования искусственного интеллекта (системы логического вывода, кодированный мир знаний и системы интерактивного диалога/игры, распознавание изображений, и наконец большие языковые модели).

Итак, здесь нет общего рассмотрения сущности получения знания, а снова и снова обобщение от одного источника знания, как будто он и есть сущность. Философия обучения - это попытка обратить внимание на сам процесс, и прежде всего на то, что это не вход знания из источника, а внутренний процесс. Ошибка Платона была в рассмотрении внутреннего как источника, и отсюда началась серия исправлений того, что является истинным источником (или точнее: сущностным источником), когда на каждом этапе переходят от источника к источнику. Но внутреннее не является источником знания (оно может быть одним примером такого источника), а является местом, где происходит процесс добавления знания. И какова сущность этого процесса? Идет ли речь о вычислении, воспоминании, обсуждении, сне, медитации и т.д.? Нет, речь идет об обучении.

Поэтому система - это нейтральное и анемичное понятие, которое может подходить к чему угодно (компьютер, экология, культура, кот и т.д.), которое приходит создать это внутреннее. Оно приходит позволить рассмотрение процесса без вопроса об источнике. Неважно, от чего учатся, а как. Можно учиться от движений усов, как кот, и эпистемология не должна заниматься вопросом как движения усов входят в систему, а как они присоединяются в системе к предыдущему знанию (всегда есть такое! нет обучения с нуля - попытка искать ноль была ошибкой). То есть: как происходит обучение кота. Искусственная идея "начала знания" (и его обоснования оттуда) была философской ошибкой - нужно знать, что там нет первого постижения. Опираются на то, что уже выучено, а не на какие-то "основы" (которые философия должна найти и обосновать). Вопрос откуда начинается знание сразу понимается как ошибка, когда он заменяется вопросом откуда начинается обучение.

И хотя она не определена, система не является пустым понятием, а наоборот, полным понятием: она вмещение, не пустота. В отличие от идеи языка, чтобы использовать которую притворялись, что все является языком и всякая закономерность - грамматикой, система позволяет общность: мозг - это система - а не язык. Эволюция - это система - не язык. Верующий - это не тот, "кто говорит на языке религии". Потому что в отличие от языка, который является своего рода оболочкой, которая может потенциально содержать содержание, система включает само содержание, которое уже выучено (то есть усвоено). Она полная, а не пустая. Точно как верующий в религию находится внутри, но религия - это не только рамка, это также религиозные мотивы и история и поведение (не "правила поведения"), и поэтому религия включает даже изменение самих правил религии (не "правила, по которым меняются правила"). Система - это не только правила игры или игровое поле, а конкретная игра, в которой уже сделаны ходы, и она существует во времени, а не только составляет пространство, или стремится взять любое развитие во времени и определить его как пространство возможностей.

Не возможности главное, а как делается выбор между ними. Не почему (причина) и не что (описание), а как. Только малая часть изучения игры - это изучение цели игры или правил игры, а большая часть - это изучение как играть, которое включает практику и тренировку, то есть не только правила как играть хорошо, но и склонность к этому. Итак, содержание системы включает в себя также способы своего изучения - методы являются частью конкретного содержания системы: нет общего метода. И обычно нет и явного метода, а он подразумевается из обучения, которое было до сих пор, и поэтому он больше путь, чем метод, и больше метод, чем алгоритм. Система - это полное понятие, потому что она содержит также больше того, что можно описать, и возможно будет возможно описать это только в будущем, и она содержит возможности, которые не видны сейчас, которые будут возможностями только в продолжении. Как часть игры она может развиться в другую игру, язык может развиться в другой язык - но это останется той же системой.

Так что в отличие от языка, который является только контекстом, в котором ты действуешь, система включает деятельность. И в отличие от текста или дискурса, она включает механизмы развития и создания самой себя: не просто закрытый текст как он есть, а как пишут такой текст, и так же развитие дискурса как в Талмуде - как часть темы, то есть: система включает деятельность, которая является развитием. Что значит деятельность развития? Не только развитие на деле (как в "изменении дискурса"), то есть не только взгляд извне на деятельность развития, которая произошла (нет вне дискурса. Критическая позиция "вне дискурса" упускает все, что есть в дискурсе). И не только возможности развития ("границы дискурса", тоже извне), что может произойти. А: как это происходит. И не только как описание, а как это должно происходить, но не только как обязанность (описание того, что должно произойти), а как положительная возможность, то есть как подобает, стоит, полагается, правильно, красиво, хорошо (здесь есть оценка, не законы и контроль). Изменение воспринимается как положительное и как легитимная и необходимая часть внутренней деятельности системы, а не как то, что приходит служить внешней цели (дискурс как контролируемый интересами, включая внутренние для участников, но соображения в которых находятся вне системы, в отличие от предметных соображений изнутри системы. Потому что ты расположен внутри системы, а не снаружи).

Итак, слово система включает оценку, и система открыта к своему будущему, но все же не произвольна, она не может превратиться во что угодно, потому что изменение зависит от конкретной системы, от определенного исторического развития. Может ли эволюция развиться во что угодно? Может ли кот превратиться в птицу? Может ли мозг думать что угодно? Ты можешь быть неограниченным - но все же не все возможно. Нужно различать между границами (извне) и возможностями (изнутри). И есть разница между тем, что в принципе могло развиться в это, и тем, к чему сейчас существует последовательность развития, ведущая к этому.

Поэтому если вернуться к эпистемологии, вопрос знания должен рассматриваться внутри системы. Нужно забыть об источнике знания (извне), и заниматься вопросом как знание добавляется к телу знания, то есть к знанию внутри системы. Не спрашивать откуда у тебя знание, а что такое это знание? Не пытаться сделать рестарт системе (бесплодная склонность философии), чтобы увидеть откуда она начинает подниматься, потому что эта вещь всегда вернет нас к точке ноль (и тогда Витгенштейн будет утверждать, что философия бесполезна - несмотря на то, что она приносит огромную пользу в изменениях восприятия, которые влияют на все развитие, и продвигают даже технологию и экономику. Философия хороша для бизнеса, и для литературы, и для отношений!). А понять, что происходит в системе там, где она находится сейчас. Как текущее предложение, которое ты читаешь, добавляется - и что оно собственно добавляет - к твоему знанию. Ведь поскольку оно действительно добавляет к твоему знанию, это не информация в нем важна, и способность помнить его наизусть как в тесте на знание. А какое умение учится из него (включая иногда умение цитировать его, но не оно важно, а умение думать с ним. И даже не обязательно думать как оно, а его путем). Ведь ты не сможешь цитировать это предложение, но означает ли это, что ты не научился из него? И это суть знания.

Что превращает продвижение, утверждение или определенное новшество в обучение? Ничто в них самих, а только их контекст в системе. Только этот контекст может различить между просто и прорывом, и между чем-то, что легко сказать и что естественно следует из системы, и чем-то трудным, что требует изменения восприятия, и чем-то, что является глупостью, неприемлемой в системе. Это не значит, что одна и та же вещь может восприниматься как гениальность или как глупость в зависимости от произвольного суждения системы, или такого, что следует из интересов. Наоборот, это значит, что нет такой свободы, и определенная вещь действительно является гениальностью или глупостью, потому что система - это данность. Никто из изучающих Талмуд не путается между огромным новшеством и обычной чепухой, когда он приходит судить утверждение, но возможно, что то же самое утверждение, если бы амораи в теме утверждали другие утверждения (система была бы другой), могло бы превратиться из непонятного в прорывное. В определенной системе, с очень определенной историей, определенное действие является обучением, а в другой системе (возможно, даже с теми же правилами, но другой историей) то же действие нерелевантно или лишено всякого новшества.

Итак, что такое обучение? Вид действия в системе, которое меняет ее и не оставляет ее как она есть (в отличие от действия языка, или использования языка, или хода в игре. Игра остается той же игрой). Это действие, которое признается легитимным для изменения системы (не всякое изменение разрешено). Является ли это действие свободным? И может быть даже произвольным? Или же оно продиктовано? И может быть даже запрограммировано? Этот вопрос выходит за границы системы и смотрит на причины действия обучения. Но обучающее рассмотрение находится внутри системы, и вопрос причин (и тем более мотивов) не релевантен для него, а только является ли это легитимным обучающим действием в системе. Не пытайся стоять вне системы и судить и чувствовать себя умным и объективным, потому что выйдешь тупым и не поймешь ничего - пойми то, что есть в системе изнутри нее, ее инструментами. Изучи ее и узнай действовать внутри нее правильно и красиво. И даже в системе языка: не думай, что правила грамматики - это главное для написания литературы (литература может даже нарушать их). Ты пишешь литературу внутри литературы, не внутри грамматики.

Так же и относительно значения действия: как утверждают, что значение действия в языке следует из контекста - в пространстве системы вокруг, здесь значение действия обучения следует из контекста во времени системы - истории развития, и будущего развития. Что нас интересует - это что такое талмудическое значение определенного изучения или новшества, а не что такое общественное, или экономическое, или даже религиозное значение. При рассмотрении внутри системы мы даем уважение и значение системе, вместо того чтобы обнулять ее как театральное представление другой системы, более истинной. Например в анализе литературы как отражающей общественные интересы. И у кошачьего мышления есть внутренняя логика, и если ты проанализируешь его собачьим мышлением, человеческим, или психоаналитическим, ты потеряешь то, что отличает кота как систему - и уникальное кошачье обучение. Потеряешь кошачесть. Например если ты утверждаешь, что система - это своего рода большая мама и комплекс кота с королевой - это то, что заставило его выбрать понятие обучения внутри системы как замещение сексуальных отношений. Поможет ли это тебе понять его философский мир?

Философия включает способность сказать, что мы не смотрим на весь мир, а ограничиваем себя определенной системой, конкретным релевантным уровнем, и не интересуемся тем, что происходит вне его. Является ли это закрыванием глаз? Должна ли философия видеть только мир в целом, во всех его измерениях и в системе всех систем, и не игнорировать связи между системами в нем, и уж точно не изолировать одну? Итак, способность смотреть внутри системы следует из самой способности видеть систему, и не делать ей внешнюю редукцию, а говорить в ее собственных терминах. Это суть системы: ее внутренность.

Фикция сверх-системы, которая якобы объективна и является миром, это иллюзия. Что это за система, у которой нет внешнего и все внутри нее? И она тоже только рассмотрение всего как системы. Кто сказал, что она вообще существует? Не попадает ли она в противоречия как множество всех множеств? Может быть, именно ее действительность ниже конкретной системы? И если мы все равно не можем постичь систему "всего", у которой даже есть внешнее (то, что не существует? то, что мы не можем постичь? или говорить о нем? или учить? - выбери неправильный ответ) и поэтому она не система всего, то мы всегда будем смотреть на всякую систему как на такую, у которой есть внешнее, и можно говорить внутри нее, то есть как на сечение частичного уровня реальности. И нет в этом принципиальной разницы против рассмотрения внутри конкретной системы, более узкой и когерентной.

Сила абстрактного мышления - это именно в способности ограничить себя понятиями определенной системы, в ее чистоте, и не смешивать их и не загрязнять их другими понятиями, как загрязнять понятие нейронами, которые участвуют в нем, как будто оно не существует на самом деле и только они существуют, и отрицать внешнее существование для нейронов какого-либо понятия, включая математику. И можно заменить здесь нейроны любой системой, в которой отрицающий находится и поэтому не способен видеть вне ее, например отношения силы в обществе, квантовая механика, или израильско-арабский конфликт. Чем более узка система, в которой заключено мышление человека, и его мышление не способно видеть в терминах другой системы, тем дальше он от абстрактного философского мышления. А тот, кто способен принять и усвоить многие и разнообразные системы в их чистоте, и думать и действовать в рамках их понятий - а не сводить все например к биологии или физике или галахе или экономике или эстетике или даже философии (как француз!) - вот он обладатель высокой способности абстрактного мышления, который легко абстрагирует уровень из реальности и говорит внутри него, и играет с системами. И тогда он может легко понять новую математическую теорию, или какую-либо юридическую систему.

В отличие от него редукционист, в противоположность его образу в собственных глазах как того, кто нашел систему, ультимативную систему, которая объясняет все, является ограниченным - и лишенным способности абстрактного мышления. Например как утилитарист, или тот, кто ограничивает всякое мышление повседневной жизнью, и его ограниченный мозг сходит с ума от всякого "философствования", и от всего, что не измеряется порциями фалафеля. Ведь что такое книга? Три порции фалафеля. И он идентичен в точности романтику, ограниченному, который находит поэзию во всем, даже в фалафеле. Или феминистке, которая находит патриархат во всем, включая мужское угнетение шариков фалафеля. Чем более человек ограничен одной системой (пусть самой духовной, как искусство или каббала Ари), тем более он превращается в материальный автомат, и теряет свою духовную способность. Отсюда, что рассмотрение внутри системы - это основа абстрактного мышления, например способность сказать, что мы смотрим только внутри феномена, а не в ноумене, или что мы смотрим на абстрактный треугольник только в соответствии с аксиомами и определениями, и не спрашиваем, какого он цвета нарисован, или какова длина его сторон, а: да будет треугольник. И отсюда важность идеи системы в мышлении.

И несмотря на его общность, понятие системы имеет большую объяснительную силу. Например, если мы рассмотрим историю культуры, мы сможем объяснить с его помощью явление, странное на первый взгляд. Разве не очень странно, что Леонардо знал Микеланджело, и Моцарт Бетховена, или что Толстой и Достоевский старались не встречаться, несмотря на то, что родились в одном десятилетии? Возможно ли, что Яаков и Аарон - братья? Почему мы видим явно неправдоподобное скопление талантов в определенном месте в определенное время? Почему выдающиеся люди не распределены более равномерно между местами и эпохами, если генетика значима для гениальности? Возможно ли, что у нас есть много леонардо, моцартов и достоевских, в любое время и место, включая в Ган Браха, и если да, почему у нас нет много леонардо, моцартов и достоевских? Что превращает одно поколение в бесплодное - а другое поколение в гору? Что им положили в воду?

Итак, оказывается, что даже самый гениальный гений не может преуспеть без "сцены" (в художественном смысле, например как "сцена" итальянского кино после войны, которая просто исчезла, как будто ее поглотила земля). У каждой эпохи и места есть свои сцены, и иногда (на самом деле обычно) даже ни одной. В светском Израиле сегодня существует только сцена хайтека, и поэтому в нем невозможна гениальность в области живописи или литературы, или великое творчество в этих областях. Никакой талант не может преуспеть без сцены вокруг него. И он нуждается в обучении как в воздухе для дыхания, и без значимой и продолжительной обратной связи, имеющей ценность, невозможно обучение, которое производит значимое творчество, имеющее продолжительную ценность, а его конец - задохнуться как рыба вне воды - шедевр не падает с небес. Даже величайший писатель не мог бы написать здесь сегодня великое произведение, потому что он не может даже вообразить читателя. Не говоря уже о критике и публике и кругах обратной связи и конкуренции и влиянии и воспитании и обучении и экспозиции и зависти, умножающей мудрость - сцена умерла (в девяностых). Итак, куда исчез еврейский талант в Святой Земле? Не талант исчез - а контекст вокруг него, само пространство рухнуло. И когда человек пишет для себя, он не способен создать редкий резонанс, необходимый для гениальности - человек отчается. Усилие огромно и все ради ничего - и результат в том, что только профессиональные идиоты пытаются, а остальные хотя и работают и хорошо зарабатывают письмом, но не исходного текста литературы - а исходного кода. Кафка сидит в кондиционере и решает баги.

Гениальность хотя и не является групповым достижением, но определенно системное достижение, например: соревновательное и оценочное. А если бы была в стране сильная и живая сцена в какой-либо области, скажем в архитектуре, могли бы вырасти здесь гениальные архитекторы. Чтобы преуспеть ты должен прежде всего понять, какая сцена действует в твои дни и в твоем месте - и выбрать действовать в ее конкретной области. Ван Гог и Пикассо могут быть гениями только в Париже - и против Парижа, а если бы остались изолированными в своем месте - не были бы теми, кем были. Капиталистическая логика, будто ты должен максимизировать относительное преимущество, и легче преуспеть там, где нет острой конкуренции, является ложной даже в капитализме. Ты должен войти в развитую и бурлящую область, где есть острая и сильная конкуренция, если хочешь преуспеть. Потому что ты не конкурируешь, ты входишь в сцену. То есть в систему. Без системы невозможно обучение.

Очень трудно подумать о каком-либо одиноком гении, который преуспел без сцены вокруг него, и если мы подумаем о таком, мы обнаружим в конце, что он просто был выдающейся фигурой, связанной со сценой, о которой мы не слышали. В хайтеке это называют экосистемой (умничающее слово для системы). Существует ли где-то в мире сегодня сцена в области философии? Иногда есть целые области, в которых ничего не происходит в течение эпох, до взрыва, который произошел не потому, что было какое-то ползание под поверхностью, которое накопилось, а потому что просто снова где-то создалась сцена. Отсюда, что и все наши усилия (скромные?) здесь на сайте обречены быть забытыми, потому что в эти дни нет системы в Израиле.

Альтернативная актуальность