text:
Сумерки державы

Бесконечная статья

Еще, еще и еще: падение последнего мужчины и восхождение бесконечной женщины. Философ пишет без конца

Автор: От А до Я

От философии к софилии: от любви к мудрости к мудрости любви (источник)

Бесконечность
есть стремление
к концу

(-Поющий каббалист)

Эта статья предназначена не для читателей - а для писателей. Она должна быть последней статьей - и поэтому это статья без конца. Каждый желающий может добавить к ней еще один фрагмент, и она открыта для всех членов нетанийской школы. Нет границ, нет ограничений, только: еще.

Вор, превзошедший учителя: почему Ишай Меворах более вдохновляющий, чем Лакан?

Нередко обнаруживаешь, что подражание лучше оригинала, и именно неоригинальный мыслитель или писатель, который только находится под влиянием и переводит и передает от кого-то - становится больше того, у кого он украл. Как происходит этот процесс? Ведь мы ожидали бы, что вор будет лишь мутным и по сути лишним отражением, своего рода применением в определенной нише великого мыслителя, что он неизбежно малый мыслитель. Почему еврейский Лакан больше оригинального Лакана? Именно потому, что вор менее сложен, чем Лакан - он более глубок. В своей простоте он очистил его от второстепенного и оставил главное. В своих писаниях Меворах не такой великий мыслитель, как в своих лекциях на YouTube (как и его учитель, рав Шагар [примечание переводчика: известный религиозный мыслитель], в его письме есть что-то китчевое и романтическое, что не является его искусством, а его учением, и он лучше выражается именно устно). Красота и глубина создаются именно благодаря одеяниям идей, и здесь огромное преимущество Мевораха как сына еврейской культуры, самой многослойной из всех. В то время как континентальный оригинал занят какой-то рефлексивной спиралью, не глубокой, а якобы глубокой - и неинтересной - которая пытается создать интерес и сложность с помощью усложнения, то есть применения одного и того же метода снова и снова к самому себе, Меворах успевает создать глубину (не сложность!) с помощью покрытия и облачения идей в канонические тексты и учения и толкования и истории и практики (!), и здесь раскрывается огромная красота (в лучших традициях каббалы). Потому что этот метод и есть эстетический, художественный метод, который облачает абстракцию и укореняет ее в конкретном, и удаляет ее от пустой болтовни в воздухе, характерной для философии, которая пытается быть методом без содержания - общим методом, а не конкретным содержанием. Если Жижек берет Лакана и облачает его в популярную культуру медиа, то есть поверхностную культуру низкого уровня, Меворах делает с Лаканом милость и облачает его в эзотерическую еврейскую культуру - одну из двух высочайших в мире (вторая - греческая).

Ведь и сам Лакан был таким вором, который в сущности сделал Витгенштейна для Фрейда. Ведь Фрейд уже был почти устаревшим для своего времени, поставив индивида и его восприятие и ограниченность (подсознательное) в центр, и поэтому принадлежал к кантианской парадигме. А Лакан взял психоанализ и попытался перевести его в следующую парадигму, системную парадигму, парадигматическим примером которой является язык. По сути, поздний Витгенштейн и есть этот единственный принцип: язык - это система. И в системе важно не части, а целое, структура, отношения. Например: не индивиды - а сеть, не вершины - а связи между ними, не организмы, а экология, не локальные влияния, а системные и холистические влияния (стратегический РаБаТ [примечание переводчика: военный термин]), не отдельный читатель важен, а культура (культура - это не способ обогащения индивида, как в романтическом видении, а наоборот). "Взгляд" Лакана по сути является взглядом системы на индивида, который является его положением в системе, в картине. Но Лакан, как психолог, не может оторваться от индивида и кантианского мира, от я и его восприятия, и поэтому он находится на полпути между сменами парадигм, застряв одной ногой на каждом континенте, и все время закручивается неинтересным образом о том, как взгляд системы влияет обратно на я и его восприятие (отражение зеркал). Он не смог полностью перейти к системному пониманию, где индивид не важен и не центр смысла и поэтому он не вопрос, а вопрос - это смысл системы - "внутри системы" (что является само собой разумеющимся для философии обучения - системы - и поэтому она никогда не утруждала себя определением этого абстрактного понятия, принадлежащего предыдущей парадигме и определяющего ее, и намеренно выбрала самое общее слово, а не пример, как язык). В такой системной парадигме психоанализ индивида не важен, а важен психоанализ системы, например самого языка или культуры (у Жижека - западной низкой, у Мевораха - еврейской, и можно было бы подумать о таковой высокой западной культуры или греческой, вслед за Фрейдом). Даже когда Лакан пытается это сделать и найти системе подсознательное, он должен касаться этого через фигуру, Большого Другого, и он действительно понимает, что такого нет, но это похоже на мышление о Facebook через Цукерберга и утверждение, что он не конституирует сеть. Даже фиктивный индивид все еще индивид, и даже отсутствующая фигура все еще фигура. И это самое далекое место, до которого Лакан дошел в системной парадигме (хотя она предшествовала ему на несколько десятилетий), как отрицательное утверждение о том, чего нет, и о недостаточности предыдущей "перцептивной" парадигмы (в стиле Канта, и отсюда - идея Реального порядка, как ноумен), а не с помощью прямого занятия системной парадигмой (то есть он занят системностью перцептивного, в то время как такой мыслитель, как поздний Витгенштейн, восхищается своим открытием системной системности... то есть: открытием системной герметичности ее, как источника смысла, достаточного для себя, что проявляется, например, в идее значения как использования или в языковой игре, определяющей саму себя).

Конечно, и сам Фрейд украл у Ницше (и облачил его в греческие мифы явно и еврейские тайно), и поэтому был красивее его, и Ницше украл у Гегеля и был красивее его (и облачил его в свои собственные мифы, как Заратустра и вечное возвращение), а сам Гегель облачил в христианские мифы (Троица и так далее). Поэтому то, что определяет красоту того, что ты сделал - это именно сила материалов, в которые ты облачаешь, а не оригинальность облачаемой идеи. И поэтому литература может быть намного красивее философии, и вершина художественного облачения - в поэзии, искусстве с наибольшим количеством одеяний, которая редко является оригинальной мыслью. Мы здесь тоже облачили абстрактную идею в образы Лакана и Мевораха. Но то, что позволяет иудаизм - это облачение более далеко идущее, чем в искусстве, например: прямо в форму жизни. В силе действующей и повелевающей в мире - и в обычаях и праздниках и историях и возвышенной литературе. И поэтому облачение Мевораха является именно эстетической вершиной, даже если не философским новшеством. Меворах просто (и в простоте) говорит: посмотрим на картину, на систему, и раскроем самую скрытую и подрывающую истину ее, и меньше интересуется закручиванием и индивидуальным переживанием, потому что он анти-романтический мыслитель (и в этом: анти-шагаровский, который все еще был больше занят индивидом, чем религией как системой. Мевораху не важно, будешь ли ты лично религиозным, и он не воспитатель). То есть Меворах уже системный мыслитель, находящийся глубоко внутри витгенштейновской парадигмы, на которую тоже уже пал жребий. В этом он продвигает иудаизм существенный шаг вперед, далеко за пределы кантианских/гегельянских мыслителей, которые доминировали в ее теологическом мышлении в двадцатом веке. И конечно, у самого Лакана нет культурной классики такого же уровня, чтобы облачиться в нее, кроме самого Фрейда, к которому он возвращается, и может быть также нестрогой и необязывающей западной культуры. Поэтому французская дерзость всегда будет на значительно более низком эстетическом уровне, чем еврейская. Потому что она более произвольна, потому что она менее определенна. Поэтому она более общая и абстрактная - и менее художественная. Инструменты хуже. Точно так же, как художник, работающий в парадигме модернистской живописи, не может достичь силы художников барокко и ренессанса, обязанных источникам. И его картина неизбежно будет более небрежной, то есть произвольной. Поэтому трагедия является высшей формой в литературе, потому что она облачает самое абстрактное содержание в самую необходимую форму в самом конкретном случае (не только в далеком прошлом, но посмотрите на последних великих: Фауст, Преступление и наказание, Процесс - трагедия, катарсис которой именно отсутствие катарсиса, или у Агнона бешенство и проказа. Во всех них присутствуют гибрис и трагическая ошибка и горькая судьба и прочие признаки).

Ведь все думают, что греческая культура и еврейская культура - и их основополагающие произведения (Танах [примечание переводчика: еврейская Библия], Гомер) - являются примерами источника, то есть первичных и оригинальных произведений. Но каждый, у кого есть литературное чутье, ясно видит греческие влияния, например, в Библии. Это не значит, что писатель обязательно читал Гомера, но он знал и имел дело с формой эпоса и его идеями. Ведь ясно каждому, кто читает книги Судей и Самуила, что вся эта чуждая Библии идея героев (Самсон, Голиаф, герои Давида) заимствована и украдена из филистимлянской греческой культуры, и что Саул не случайно первый трагический персонаж в Библии. Единственное предыдущее место, где есть героизм группы в войне - это Авраам (и там тоже ведь есть филистимляне). Затем мы видим, что автор историй об Ахаве и Илии заимствовал у Саула трагическую идею, и здесь Библия достигла своей трагической вершины, а от Илии была украдена и трагическая история Ионы, которая уже является полным еврейским усвоением трагической идеи, где герой не человек высокого положения (например, царского рода или связанный с двором), а его величие - это его трагичность (!), не говоря уже о трагическом отказе Иова. Так Библия реализовала теологическую глубину трагедии гораздо больше, чем сами греки. С другой стороны, по временному предшествованию идей Исайи видно, что иудейский дух повлиял на греческую философию в превращении идолов в более символические, даже если речь идет о более косвенном влиянии, и там мы снова видим, что греки пошли гораздо дальше в тенденции анти-идолопоклоннической абстракции, чем сама Библия. На самом деле, кражи - это не литературное явление постфактум или позднее, принадлежащее временам, когда уже была прямая коммуникация и влияние, а не существует литературы как явления без кражи. Потому что литература - это противостояние. Противостояние между Грецией и Иудеей началось с их начала, еще с финикийского письма. Оно стоит в корне их подъема и даже их одновременного падения, ведь мы также видим их взаимный упадок, когда тем, кто положил конец и Танаху как литературному жанру и библейской культуре, и греческой культуре, был Александр Македонский (и поэтому персидская Эсфирь - последняя книга в Танахе, а книги Маккавеев - это драматическое падение уровня). Его завоевание Востока было величайшей культурной катастрофой в истории и положило конец классическому этапу в обеих величайших культурах. Эллинистическое разложение и разрушающие греческие идеи вызвали долгое молчание переваривания, в конце которого вышел другой иудаизм, талмудический, который является гораздо более фрагментированной культурой и уже не может написать одну большую монистическую книгу и историю, как монотеистическая Библия. Это пост-классическая литература (пост началось не с модернизма) споров и школ и высказываний и фраз и афоризмов, как можно видеть в Пиркей Авот [примечание переводчика: трактат Мишны]. То есть, когда трение было на расстоянии влияний и краж, пока еврейский и греческий центры сохранялись, оно было плодотворным. Но когда эллинизм осуществил слияние между Востоком и Западом, точно как универсализм и глобализм сегодня, результатом было именно размывание и разбавление (то есть: отсутствие противостояния), которое происходит от прорыва границ - и разрушения центров. Единственная часть, которая продолжала процветать некоторое время - это наука и математика, до Архимеда, точно как в наши дни литературный упадок уже произошел, но точные науки продолжаются, до стадии окончательного разрушения - инженерного. Как в древней Греции - локальность создает стиль. И греческое разделение, географическое по происхождению, создало понимание идеи стиля - эстетики. Потому что когда было много примеров стиля в одной культуре, возникло осознание самого стиля. А эллинизм был глобализмом древнего мира.

Поэтому мы видим сегодня упадок философии с глобальным смешением и перемешиванием, которое не позволяет школам и противостоянию, то есть соперничающим методам. Системный анализ видит только одну большую систему или рост гигантских систем и не различает парадигму после системной, которая делает таких мыслителей, как Меворах и Лакан, устаревшими. Если системное видение - это экологическое видение, то видение обучающей философии - это эволюционное видение. Оно уже продвигается за пределы системной идеи и видит мир обучающих динамик и возможностей развития системы как центральный вопрос, когда оно все больше отрывается от системы, и в будущем станет обучением самим по себе, когда система - это его само собой разумеющееся, и поэтому уже нет смысла определять ее (даже у нетанийца). Этот мир обучения все еще нуждается сегодня в системе, потому что каждая парадигма может перепрыгнуть к следующей парадигме только с помощью прыжка от предыдущей, иначе она теряет всякий контакт с конкретным и смыслом и становится разговором в воздухе. Никто еще не проложил нам путь, и обучение должно строить на существующем. Но по мере его продвижения вопрос сосредоточится на динамике самого обучения и на его методах и направлениях, как центральном мире смысла.

Мы видим здесь классический метод философии: превращение действия в объект. Например, коммуникация между индивидами становится сетью. Или совокупность действий между организмами становится экологией. Пока философская парадигма жива, она видит себя как действие, а предыдущую как объект. Например, язык превратил действие восприятия Канта в объект (например, объект восприятия: слово или картина). Точно так же, как Кант в свою очередь взял динамическое я, чье мышление было "действием" у Декарта, и превратил само это действие в объект, например в восприятие в категории, а само я превратил в объект под названием субъект. Так философия обучения превратила действие системы Витгенштейна, например использование слова, в объект. В часть структуры системы. Вычисление является частью структуры, над которой работает обучение, и так же формы дискурса, или само мышление, или построение языковой игры, или ее изобретение. И так в будущем само обучение, которое сегодня воспринимается как действие над системой, превратится в мир объектов, например в методы и направления. От динамики к камню - это философская объективация. Точно так же, как в математике функции становятся математическим объектом сами по себе, а затем функции над ним становятся объектом сами по себе, и так далее. Действие в группе становится структурой группы. Поэтому обучение воспринимает себя как действующее и активное над пассивной и подвергающейся действию системой, точно так же, как каждая философская парадигма делала с предыдущей, и тем самым окаменяла ее. Если сеть была динамикой между вершинами, то обучение - это динамика над самими этими динамиками, то есть динамика над связью в сети, как в обучении в нейронной сети. Сегодня мы воспринимаем само действие нейронной сети как вычисление, а стадию тренировки и обучения как стадию, которая меняет сами эти связи, например создание новых связей или изменение силы существующих, или их удаление. Витгенштейн воспринимал действие языковой игры как конституирующее, а сегодня мы воспринимаем конституирующее действие как изменение правил игры, и пути и методы, которыми меняются правила игры (а не - игра изменения правил игры, потому что само это изменение уже не воспринимается как что-то, что идет по правилам, а по методам и обучению. То есть изменение уже не воспринимается само как система и как игра, а как развитие и совершенствование и построение). И так философия идет и превращается в многослойную башню действий, ставших понятиями, то есть она переваривает все больше и больше из динамического мира в структуру. И поэтому она становится все выше и выше, то есть занимается мета. Точно как математика, где уровень абстракции постоянно растет, но никогда не может полностью оторваться от конкретного, и поэтому должна превратить каждый уровень в конкретный математический объект, со всеми структурами и доказательствами, касающимися его, прежде чем она поднимается на следующий уровень абстракции действий над этим объектом. Это метод абстрактного мышления. И поэтому его можно найти также в юриспруденции и в Гемаре [примечание переводчика: часть Талмуда], которая является третьей абстрактной дисциплиной (из трех. МФЮ: математика, философия, юриспруденция).

Во всем этом есть немалое сходство с тем, как сама физика строит мир. На самом деле физика создается потому, что есть встречи между непрерывным (анализ и динамика) и дискретным (дискретное и алгебраическое и числовое), на многих уровнях и порядках величины вселенной. Иногда есть теоретическая тенденция, согласно которой вселенная по своей сути непрерывна, например в квантах она только становится дискретной, с помощью вероятности, а в термодинамике с помощью вероятности она становится непрерывной обратно (от молекул газа к газу), и так далее. И мы видим, что и нейрон - это механизм для превращения непрерывного в дискретное с помощью вероятности стрельбы, а затем сеть превращает дискретное действие своих компонентов в непрерывное действие ее самой. С другой стороны, существует атомистическая тенденция, например такая, которая видит саму квантовую механику как состоящую из дискретных сущностей, а вселенную как своего рода вычислительную сеть, которая только издалека кажется непрерывной. И конечно, тайна - во встрече между непрерывным и дискретным, которая происходит и физически (например, в черной дыре или в большом взрыве), и математически (и действительно самая глубокая математика, как гипотеза Римана или гипотеза континуума, находится во встрече между непрерывным и дискретным), и отсюда потенциал математики разгадать тайны вселенной и существования, а не только как игры (языка, как у Витгенштейна).

Теперь заметим, что непрерывное по своей природе похоже на динамическое действие, а дискретное по своей природе похоже на структуру объектов. Переход в нашем собственном мозгу между непрерывными качествами, как эмоция и зрение, и дискретными структурами, как язык и вычисление, сам является нашей великой тайной (которая заменяет в наши дни переход между духом и материей, который стал для нас тривиальным, когда психофизическая проблема потеряла свое жало из-за прогресса неврологии и вычислительного мира). Поэтому философия - это переход от динамической стороны к дискретной стороне, и это сущность абстрактного мышления: брать динамические и не очень хорошо определенные действия мышления и классифицировать и определять их как конкретные определенные структуры мышления. Превращать мышление в объект. Например, дихотомия - это построить что-то в форме разделения между двумя. И тогда абстрактное мышление склонно брать все и делить его дихотомиями, потому что структура существует и можно вложить в нее все, и особенно бороться со всякими уклончивыми и неточными серыми континуумами, то есть с мягким мышлением, и превращать его в жесткое мышление. А искусство - это точно обратное действие, брать абстрактное мышление и структуры идей и перцептивные разделения и облачать и переводить их во что-то непрерывное и мягкое, например в ощущение или эмоцию или картину или звуки или наслаждение или движение или любую другую непрерывную чувственную вещь. Отсюда красота, существующая в рассказывающем мышлении, которое превращает жесткие структуры в динамические и мягкие и гораздо более непрерывные истории действий, в которых есть "больше" и "меньше", и больше тонкости. И поэтому Меворах может быть намного красивее Лакана именно потому, что он менее абстрактен, именно потому, что он анти-философский, то есть превращает саму философию в искусство, с помощью художественной философии, то есть религии. Поэтому красота происходит из чувства соответствия, а не из остроты логики, и поэтому закрыть текст той же темой, которой начал его - красиво. И если ты успел перевести абстрактную структуру логики в соответствующую структуру, тогда ты чувствуешь, что это красивый ход. Поэтому демонстрация в обучении красива (пример красив!), потому что она конкретизация общего метода, а подъем от примера к общему методу и абстрактной структуре - это то, что нужно, чтобы снова превратить пример в философию.

Подготовка к следующей Катастрофе: где Меворах остается позади?

В тот момент, когда он отрицает важность самих механизмов исправления и обучения в еврейской культуре, и предпочитает оставаться застрявшим в кризисном мышлении, и позволять выходить из него только спонтанным и непредсказуемым образом. То есть системная парадигма отрицает самое важное в системе: её обучение. Она настолько влюблена в паттерны системы и в способы её функционирования, которые она идентифицирует, и в их объяснительную силу, что она не видит, как они сами создаются и меняются, то есть каково объяснение им самим, и склонна указывать на их повторение и постоянство как определяющие систему (например: правила языковой игры). Поэтому временное измерение развития системы остается чуждым, несмотря на то, что это самое важное измерение в системе, и фактически методы системы - это то, что определяет её судьбу в долгосрочной перспективе - а не её текущий способ функционирования. Авидан знает, что знание находится во взгляде системы: слова знают о нас больше, чем мы когда-либо будем знать о них. Но он также понимает свою силу как поэта как формирователя системы: политика языка. То есть как того, кто создает новые паттерны. И он терпит неудачу, когда думает, что он программист и законодатель системы, и не понимает, что путь к её формированию - не как суверен и господин (например, с помощью правил и постановлений), а с помощью обучения. Поэты - это учителя языка. Поэтому ценный культурный анализ - это не тот, который объясняет, как функционирует культура (или другая система) как она есть - это только отправная точка - а как она может развиваться, как продолжение пути её развития в прошлом, то есть как продолжение её обучения - и её уникального способа обучения. Проблема с реформистами в том, что они пытаются действовать методом, чуждым системе, как Авидан, считающий себя сувереном, но хасидизм, например, это аутентичное движение изменения, которое действует с помощью глубинных методов системы, и поэтому оно намного интереснее и содержит потенциал для дальнейшего развития. И это более глубокий способ понять рабби Нахмана и рабби Цадока - не как описывающих систему (и даже не - глубину системы, скрытое), а как указывающих нам на направления и методы изменения системы, которыми они сами также действовали. Если они развитие Бааль Шем Това, который сам является развитием предыдущих тенденций, то именно в этих различиях мы можем указать на механизмы обучения и исправления, существующие в иудаизме как часть его сущности - и фактически они являются характеристиками этой сущности, больше чем та или иная историческая трансформация. И использование их также позволит предложить, куда она может продвинуться отсюда, и эти предложения - главная задача мыслителя - который является учителем системы, а не только её учеником. И глубокие и успешные предложения (например, предложения, которые создает великий поэт), которые попадают в основные течения и фундаментальные пути развития, определенно могут продвинуть систему (и язык!), и способность различать между ними и поверхностными и реформистскими предложениями - это глубина. Потому что глубина - это скрытое измерение развития, даже больше чем скрытое измерение системы. Это более внутренний метод. Более базовый механизм, более объяснительный, под всеми внешними проявлениями изменения системы. Это не какой-то слой тайны, который прячется где-то в системе (вытеснен?), а тайна её изменения. Я - это то, как я учусь.

И если вернуться к психоанализу, проблема не в том, что я не знаю, что движет мной, а в том, что у меня нет доступа к самому внутреннему, что движет моим обучением, потому что фактически эта вещь сама формируется с помощью моего обучения. Как пятая производная формируется с помощью четвертой производной. Сон дает мне доступ не к какому-то определенному моему содержанию (или как они любят говорить: содержанию самости), а к методу самости. К тому, что происходит, когда душа, или я, отключена от мира, и поэтому единственное, что определяет происходящее (в ней) - это её метод. Сон - это метод в его наготе. Не как реакция на какое-то внешнее обучение, а только внутреннее обучение. Не как обучение чему-то из мира, а как обучение чему-то из меня. Вся история детства в психоанализе - это идея фиксации базовых методов обучения, потому что в нем мы учим методы, которые определят методы, которые определят методы для продолжения жизни. В нем мы учимся от родителей, что является намного более базовым обучением, чем обучение от учителей. А сексуальность - это место, где нам придется продемонстрировать нашу самую конкурентную и продвинутую способность к обучению, потому что там сама большая система учится (биологический пол, общество, культура). Сексуальность - это не просто то, чего мы хотим, а то, чего хочет наш метод, и в выборе партнера есть глубокая тайна выбора, который принадлежит нашему самому глубокому методу - а не нам. И именно здесь человеческая сексуальность отличается от сексуальности животных - в её избирательности в поиске чего-то, что учит нас глубоким образом. И иногда, в современном методе, стремящемся к максимальному обучению, речь идет о процессе обучения, который длится годами. Удовольствие - это не только награда нашего мозга за результат, но за процесс - за само обучение, и поэтому только обучение приносит удовольствие, и поэтому секс быстро становится скучным, если нет обучения в отношениях. И поэтому влечение зависит от интереса. Это обучающее толкование психоанализа намного более продвинуто, чем языковое-системное толкование. Меворах бросает вызов потому, что он крайне анти-обучающий, и освящает системную непроницаемость - существующее состояние системы как картину - и характеризует иудаизм как отсутствие обучения (что полностью противоположно его истинному характеру, ведь он выжил только благодаря своему обучению). Это продвинутая харедимская реакция на продвинутые идеи секуляризации, существующие в критической мысли. И её величайшая опасность - это успех действительно остановить еврейский проект обучения - культуру с самым долгосрочным методом в мире, и поэтому самую глубокую из них. Для религиозного сионизма - Меворах это катастрофа. Но возможно, иудаизму будет лучше без этого больного движения, когда его болезнь превратится в идеологию (после того, как идеология уже стала его болезнью). Его идеи - это вирус, к которому особенно уязвимы самые больные части иудаизма. И да смилуется благой Господь.

Сила Мевораха в отрицании, и отсюда его связь с ситра ахра [другой стороной, силами зла]. Эта связь позволит новый тип саббатианства, которое празднует именно самые больные места в иудаизме - из-за их болезни и с осознанием её (что иммунизирует от обучения). Можно также представить католического Мевораха, который празднует католическое лицемерие и его гомосексуальность, с признанием христианства как болезни, или мусульманского Мевораха, который осознает мусульманскую отсталость и привержен ей именно потому, что это отсталость и из-за её жестокости (именно с осознанием ужасного в этой жестокости), или даже представить коммунистического Мевораха (который знает, что коммунизм потерпел неудачу - и именно поэтому поддерживает его, а не несмотря на это, как есть сейчас в левых), или даже нацистского Мевораха, который празднует нацистскую болезнь, готовность идти против реальности любой ценой, несмотря на ясное знание, что это ужасный метод, что это преступление (осознание, которое действительно существовало в нацизме. Объяснительная сила Мевораха огромна, потому что это сила так оно есть - так оно действительно есть). Поэтому самая ужасная возможность в том, что в следующих поколениях из религиозного сионизма выйдет мутация, которая перейдет к гоям, как христианство, и что вирус Мевораха распространится в мире.

И эта опасность особенно велика перед лицом реального изменения, происходящего в мире, технологического изменения, и тенденции человека укрепляться в своей человечности ("ущербной", он будет прекраснодушничать). Потому что здесь действительно потребуется реальное противостояние с человеческой болезнью, и многие будут стремиться праздновать её ("слишком человеческое"). Харедимское искушение перед вызовом компьютера будет огромным, и потянет за собой большую часть светского интеллектуального мира, у которого нет действительно ничего кроме гуманизма и человека, в отличие от религиозного мессианского потенциала. С другой стороны, нужно также остерегаться грубого и кукниковского [от имени рава Кука] компьютерного мессианства, которое торопит конец, и поселяется в будущем, из грубости и господства по отношению к человеческому прошлому. Между светскими человека и харедим человека, то есть между пост-гуманизмом и гуманизмом, между распущенными и укрепляющимися, будет очень трудно сохранить обучение.

И если уж мы вспомнили о психоанализе, мы можем представить это (то есть продемонстрировать в будущем - и отсюда важность воображения для обучения) например в различных областях психоанализа, этого празднования человека, которое ищет в нем глубину - и если не находит, изобретает её, и тем самым действительно углубляет его (fake it until you make it). Будут те, кто захочет полностью избавиться от человеческой души и создать будущее сознание, свободное от биологических предубеждений (не говоря уже о психологических), и это будет в их глазах сознание компьютера (достойное). Это в основном будут со стороны естественных наук, то есть те, кто действительно будет формировать новое сознание. И будут те, со стороны гуманитарных наук, которым эта тенденция только поможет, с помощью создаваемого разрыва, продолжать укрепляться в дихотомическом разделении и поклоняться героям прошлого души, как Пруст и Достоевский. И так выйдет сознание без души. И также в сексуальной сфере, мир разделится не на либералов и консерваторов, а на тех, чья сексуальность технологична, против тех, чья сексуальность только с реальными и потеющими телами. И в конце эти последние с ужасом обнаружат, что технологическая сексуальность и легче, и более удовлетворяющая, и поэтому завоевывает мир. И так сексуальность превратится в техническое дело, в максимальную стимуляцию, производящую максимальную реакцию, то есть её горизонтом будет зависимость. Более того, женщины и мужчины будут зависимы от разных вещей, и поэтому создастся огромный сексуальный разрыв, который сексуальная встреча между двумя людьми не сможет преодолеть - и конкурировать с компьютерной сексуальностью. Но никто не потрудится развить для самого компьютера сексуальность, как не будет развита для него душа, а только сознание. И так же в отношении родительства, с одной стороны мы встретим полное отсутствие родительства по отношению к компьютеру и технологии, и желание, чтобы они изобрели себя сами (без осадков человека и прошлого). А с другой стороны встретим экстремальное человеческое родительство, которое отдаляет ребенка от всякой технологии, и занято только его развитием как человека, в противоположность его развитию как существа, чей интерфейс с технологией является его сущностью (и это действительно сущность человеческого существа, с тех пор как человек научился использовать инструменты и покинул мир животных).

И так же во многих других областях: компьютер без религии и мифа (первый настоящий светский, ведь человек не может быть полностью светским), и напротив религия и миф без компьютера, потерявшие всякую релевантность (см. православную церковь, оставшуюся в средневековье - это то, что случится со всеми религиями). Или литература, написанная компьютером, которая намного лучше человеческой литературы, но в ней есть только подражание, то есть она может взять любое литературное течение и улучшить его и написать в нем бесконечное количество шедевров, но не создать новое литературное течение, которое держится воды. А с другой стороны будет тот, кто готов читать только литературу, написанную человеком, и сам продолжает писать литературу не с помощью компьютера (и речь не о том, что не с помощью текстового редактора, а о том, что не с помощью редактора содержания, который может взять человеческий параграф и улучшить его и предложить похожие и даже продолжение, то есть литература, которая будет совместным творением человека и компьютера). И так же в областях академического исследования. И воспитание детей не с помощью компьютера, который воспитывает и учит их. И в конце человек будет чувствовать себя таким ничтожеством по сравнению с компьютером, что он исчезнет, не потому что его убьют (надеемся), а как православная церковь - уходящий мир. Зачем читать Достоевского, с его несовершенными и распадающимися произведениями, если компьютер может создать супер-Достоевского, который более успешен чем оригинал и также не распадается? Или вместо православного Достоевского, почему бы мне не прочитать еврейского Достоевского, которого создаст для меня компьютер, который будет вероятно большим писателем, потому что иудаизм интереснее православия? И каков будет результат? Что сам компьютер не будет читать Достоевского, и не будет компьютерного Достоевского. Сможет ли каждое поколение компьютеров улучшить компьютерного Достоевского? Не обязательно, потому что возможно речь идет о специфическом решении оптимизации, которое как только определенный компьютер вычислит его, нельзя будет действительно улучшить. Как нельзя найти более короткое доказательство теоремы Пифагора.

На первый взгляд, Меворах мог бы утверждать, что он как раз помогает обучению, потому что он сохраняет неизменный центр системы, ядро, и поэтому то, что меняется - это то, что может развиваться и даже адаптироваться (не дай Бог!) без того, чтобы иудаизм потерял себя. Или без того, чтобы самость потеряла себя (если мы в психоанализе). Ведь мы не хотели бы распущенности и изменения без границ, потому что не осталось бы ничего от прошлого. Но это классическое харедимское запугивание секуляризмом. Само это разделение, между изменяющейся вещью как чем-то случайным, и постоянной вещью как чем-то в сущности, это платоническая идея, и она источник проблемы: дихотомия. Обучение - это связь между двумя частями, потому что постоянство в пути изменения, а не в способе действия системы, который запечатлевает постоянство у мыслителей системы. Поэтому это смешно утверждать, что психоанализ не меняется в ходе истории, то есть что человеческая душа постоянна, и ведь это также распространенное литературное утверждение - когда сама литература показывает как раз противоположное: насколько человеческая душа изменилась, когда древняя душа уже за горами тьмы. Может ли кто-то из нас быть Одиссеем или Моисеем, Эдипом или Илией? Литературный опыт - это как раз во встрече современной души с какой-то такой далекой возможностью прошлого, секретной и эзотерической, почти чуждой ей но все еще вызывающей эхо, то есть это во встрече в самых глубоких слоях метода. Поэтому по мере того как проходят годы и века, литературная встреча с Библией и греками становится только все глубже и глубже. Литература прошлого становится все более и более возвышенной. И это как раз эффект, который будет потерян, если мы достигнем нулевой точки метода, и нить порвется, и начнется заново (кто гарантирует?). Точно как случилось с нами с вымершими мирами живого, как динозавры. Сознание Катастрофы важно из-за парадокса Ферми, но не как некое меворахское алиби для подхода "если уж - то уж", потому что сущность иудаизма действительно в том, чтобы идти как овцы на бойню. Или потому что как всякое животное мы должны вымереть, и это часть жизни, и если пытаются слишком быстро изменить нам ДНК, мы сохраним его - а не себя, потому что он наша сущность.

Обучение - это как раз идея о том, что это резкое разделение между случайным случаем и сущностью, и четкая идентификация постоянного с самостью, является ужасной концептуальной ошибкой. Животное - это не его ДНК, а она сама является выражением формы его адаптации, и содержит в себе по своей сути способы развития и возможности будущего. Сущностное для животного - это его эволюция, а не функционирование его организма, не система - а обучение. И так же для культуры, литературы, и как частный случай для иудаизма. В обучении сущность - это метод системы (а не: неизменный метод, потому что метод в силу самого обучения меняется и сам). Именно непрерывность в самом обучении предотвращает распущенность на все четыре стороны и потерю самости в изменении без балансов и ограничений, то есть произвольном. Только обучение превращает мутацию из случайности в своего рода возможность, которая существовала еще до того. Потому что с точки зрения постоянной системы - изменение спонтанно и непредсказуемо. Только если смотреть на изменение системы с течением времени, и продолжать в нем тенденции и направления и механизмы - и особенно глубокие и фундаментальные - тогда сохраняется внутреннее во время изменения. Именно потому что сущность меняется она сохраняется, но только при условии, что изменение является обучающим и проистекает из внутренних механизмов развития системы, а не просто внешнее и не укорененное. А что происходит с тем, кто действительно закрепляется - он ломается, или создается разрыв в реальности (например Катастрофа), и тогда изменение уже не органично для его развития. Как неорганичный ход в сюжете рассказа. И поэтому Меворах так любит эту ситуацию и обожествляет ее. Он не видит случайность как часть тенденции и механизма, то есть как часть метода, как в эволюции. Но при более внутреннем взгляде на систему, или более высоком на пути ее действия, мы видим, как у обучения есть путь, то есть как оно не предопределено заранее и не постоянно, но с другой стороны у него есть свои ограничения и соображения, и то что управляет им - это поток возможностей (точно как в квантовой механике уравнение Шредингера определяет развитие волны вероятности). То есть, как в дифференциальном уравнении: пути действия системы находятся в сложном взаимодействии с путями их собственного изменения, то есть - с путями действия обучения системы (которые в свою очередь находятся во взаимодействии с путями изменения самого обучения, метода метода, и так далее, в башне, чья голова в небесах с точки зрения подъема логического "мета", и с другой стороны в бурении в самую внутреннюю глубину системы с точки зрения наименее изменяемой ее сущности: очень трудно изменить сами правила эволюции. Это сердечная точка системы, в отличие от ее центра, видимого глазу. В каббале, кстати, эта двойная природа выражается в соединении хохмы и бины в кетере...).

И если взять математическую параллель, сущность заключается не в функциях, действующих в системе, а в функционале, который действует на них. Или в более вычислительном примере: системный подход говорит, что сущность заключается не в случайных данных, а в системном алгоритме, который действует на них, то есть в способе действия системы. Но обучение говорит, что сущность заключается не в алгоритме системы, а в алгоритме обучения, который создает сами алгоритмы системы и постоянно их меняет. И тем самым превращает их (в философской объективации) в свои собственные объекты. Великий поэт или писатель - это не тот, кто мастерски использует язык (это нередко заканчивается китчем в стиле Амоса Оза), а тот, кто из глубокого знакомства с механизмами использования языка уже осознает их самих, и он не просто владеет языком, а владеет пространством его возможностей. Поэтому он способен изменить способ, которым используют язык. И это не в произвольной (пост?) модернистской форме (то есть исходя из разрыва), а исходя из преемственности в глубине путей развития до сих пор. Отсюда красота в поэзии: органичность и гармония в продолжении метода. Это в точности то, что отличает красивый ход от уродливого, который является стороной произвольного разрыва, или от неоригинального и неинтересного хода, который является стороной следования по текущим путям системы, и общее между ними - это мутация, большая или малая, то есть случайная возможность. Ведь очень многие писатели пытаются изобразить себя революционерами, предлагая минорные изменения, обычно с помощью сравнения с отцом, который действительно изменил пути письма, и мнимой аналогии между ними, ведь они делают что-то похожее. Но фон действия системы уже не похож, и поэтому нет никакого сходства между ценностью действий.

Отсюда огромная ценность философии, когда она оригинальна и выводит новое направление из древнего метода, и абсолютное отсутствие ценности, когда она подражательна и делает еще одну вариацию на то, что было (малых философов не бывает). Кроме того - отсюда абсолютная невозможность создать философию в прыжке случайной мутации вперед, потому что человек не может по-настоящему думать и работать без метода. И поскольку философия занимается методом глубины, вообще нет возможности для непреемственной философии, то есть для философского экспериментального авангарда, который прыгает к разным возможностям или играет мыслительными комбинациями, или для прыжка через настоящий философский разрыв, катастрофический. И если компьютер сможет это сделать, это уже не будет философией. То есть в философии двойное ограничение еще более экстремально по сравнению с остальной культурой, потому что подражательная литература/искусство все еще может быть как-то вознаграждающей, и так же игровое-экспериментальное искусство/литература, но поскольку философия - это занятие самим методом - она обязана быть оригинальной и из источника одновременно.

Тьма хаоса в технологии исправления: чему можно научиться у Мевораха?

Меворах - это темный принц еврейской мысли, и фактически ведущий кандидат на звание самого негативного теолога в этом мышлении (как Шопенгауэр в философии). Его очарование - это очарование темного, и он очарован всем темным (как необходимая реакция на китч света рава Кука). Больше всего он напоминает именно анти-романтические эстетические тенденции (тьма здесь не романтическое очарование, а разрыв романтического), как темная тенденция в альтернативной музыке к концу двадцатого века: автоматическое и постоянное притяжение, как ценность, к самому подрывному и шокирующему, и возбуждение от разрушения. Поэтому кризис короны сделал только хорошее для его кризисного мышления, после того как обнажил для всех кризис релевантности и беспомощность религии, и сегодня он находится на пике своего интеллектуального расцвета. Но как еврей он не может оставаться только в мышлении разрушения и застоя, и он предлагает также какую-то минорную позитивную повестку (ведь позитивность должна быть минорной), между которой и третьим постулатом намерений в философии обучения есть определенное сходство: намеки, а не инструкции, частичное и локальное обучение, а не общая упорядоченная программа, и способность действовать в конкретной ситуации, даже когда ты не знаешь, что напоминает обучение, которое всегда конкретно и примерно, а не догматично и из знания (знание не есть обучение).

Напротив, все механизмы обучения, которые более упорядочены и конструктивны, как методы, или построение системной структуры, поощряющей обучение (четвертый постулат), или видение обучения как слоев построения (вопрос, который, возможно, достоин называться пятым постулатом), не являются частью системного мышления Мевораха. И это несмотря на то, что они то, что действительно движет систему со временем в определенном направлении, способом, который, возможно, не определен заранее и не известен заранее, но определенно можно обнаружить в нем тенденции и методы (всегда частичные, потому что это механизмы обучения, а не алгоритмы действия). То есть: Меворах испытывает трудности перед идеей организующего принципа (порядка?) изменения, то есть обучения, и особенно перед самой возможностью того, что он может быть только возможностью - то есть не предопределен заранее - одновременно с тем, что он организован и структурирован, а иногда даже систематичен и методологичен, и нередко как происходящий (боже упаси) из механизма организационного обучения, например, специальной системы обучения, существующей в организации, организме, обществе или религии (или еще хуже: алгоритм обучения, то есть алгоритм, который существенно отличается от эффективного алгоритма действия в P, тем, что пытается решить проблему в NP. И снова мы приходим к огромному недостатку алгоритмического невежества гуманитариев. Можно ли отождествить область проблем NP с мышлением из кризиса мысли?). Отсюда его неспособность понять мир технологии или экономики и огромное обучающее изменение, которое они ведут, в мышлении, которое не из кризиса - а из обучения. Потому что обучение может быть не из кризиса - и все же не быть идеологией или упорядоченной доктриной, а способным адаптироваться и обновляться. И под адаптацией не подразумевается слепое и оппортунистическое приспособление, а продолжение предыдущих и долгосрочных направлений в системе, способом развития, а не просто случайного изменения, в соответствии с изменением в реальности. То есть: совершенствование, которое происходит именно из столкновения с изменением, которое позволяет самости учащегося или системы - их особенности - выразиться в новой и более полной форме - то есть более развитой - которая не произошла бы без этого столкновения.

Знает ли Меворах православную церковь, которая действительно следует его идее аутизма (а не иудаизм)? Хотели бы мы быть похожими на нее? Тот, кто находится в кризисе - это тот, кто не учится, но с другой стороны, когда ты в кризисе, ты действительно можешь учиться иначе, а не просто "учиться больше". Потому что кризис заставляет тебя менять не только способ твоего действия (это то, что делает обычное обучение), но и менять способ твоего обучения, и на самом деле это определение кризиса. Кризис - это когда нужно менять метод, то есть нужно обучение второго порядка. Поэтому мышление из кризиса - это на самом деле обучающее мышление - о методе. Технология не действует из кризиса - она создает кризис у нас. Кто действительно склонен к кризисам - это экономика, где кризисы имеют важную роль, реорганизующую, в известном паттерне делового цикла (то есть: речь идет не о хаосе, а о механизме отрицательной обратной связи, то есть механизме обучения и исправления и возвращения к равновесию. Но Меворах - человек разбиения сосудов, и то, против чего он больше всего борется - это идея исправления). Даже у кризисов эволюции - у вымираний - есть механистическая роль в ее обучении. Не говоря уже о разрывах в мире физики (таких как нарушения симметрии) или математики (парадоксы, которые всегда порождают миры). И это самые глубокие разрывы, существующие в нашем концептуальном мире и человеческом горизонте, угрожающие нашим самым базовым понятиям (больше любой философии и теологии, и уж точно психологии, включая лаканианскую).

Отсутствие реального фона у гуманитариев - это большой недостаток, который не позволяет им видеть широкий и междисциплинарный контекст их идей. Идея разрыва в творении уже давно не каббалистическая идея - это принятая физическая идея. Разрывы в реальности являются частью нашей базовой структуры мира, а не только неотъемлемой частью любого религиозного мышления. Но так же и обучение. В этом смысле Цви Ланир намного более продвинут, чем Меворах, потому что его занятие разрывом парадигм и базовой неожиданностью не ослепило его от значения обучения для системы. Несмотря на то, что есть немалое сходство между идеей действия до понимания в пространстве хаоса в рамках Кинфина и идеей Мевораха о религиозной способности действовать в конкретной ситуации и давать ответ в кризисной ситуации и не быть парализованным - из способности терпеть разрыв и приостанавливать порядок. Такая способность действовать из кризиса и формировать рынок существует и в израильском хайтеке, но с его обучающими недостатками рядом, потому что главное в обучении - это именно попытаться разрушить рамку Кинфина и перевести проблемы из хаоса в порядок - перевести части проблем из мира NP в мир P. И там израильский активизм очень плох, и поэтому здесь нет больших компаний, которые обычно более эффективны. Искры и озарения не превращаются в инструменты и широкое структурное исправление.

Но не стоит отчаиваться от Мевораха - даже не от его собственного отчаяния (от мира исправления). Меворах - великий мыслитель (поэтому важно с ним бороться), и возможно, что с взрослением и старением он примирится с конструктивными сторонами обучения в еврейской системе, что получит особую силу на фоне его огромного притяжения к деструктивным сторонам. Можно видеть признаки этого и сегодня в определенном изменении, произошедшем в его мышлении после короны. Вполне возможно еще, что он исправит исправительную лакуну в своей позиции и построит учение исправления (анти-романтическое, конечно), глубоко связанное с еврейским обучением. А если не он, то возможно, что его ученик или другой мыслитель войдет в огромное пустое пространство, которое он создал, которое зовет к исправлению как вакуум. В любом случае, эстетический поворот ценностей Мевораха, анти-романтический и анти-китчевый, - это его большая позитивная и жизненно важная весть для иудаизма, который превратился в эмоциональное и голливудское христианство, особенно в своем религиозно-национальном аспекте, самом уродливом из всех.

Поэтому стоит понимать метод Мевораха как эстетическую идею не меньше и, возможно, больше, чем этическую, когда он единственный почти не смущающий еврейский мыслитель, действовавший в наши дни. Отвращение к массовому религиозному возбуждению - это самая глубокая болезнь иудаизма, и это не обошло стороной даже глубину харедимного мира, и представляет собой сильнейшее влияние американизма и порнографии на иудаизм. На самом деле вполне возможно, что темное притяжение Мевораха будет поглощено им как романтический китч, как случилось с экзистенциальным отчаянием, или с оригинальной романтической тьмой (Шопенгауэр?), или даже с мыслителями разрыва как Ницше и Шмитт в нацистском китче, или с оригинальным Брацлавом в нынешнем Брацлаве, когда любое притяжение к темной стороне проходит быструю романтизацию. Именно анти-романтическое мышление исправления, в методическом и системно-организационном видении, то есть обучающее мышление, может спасти мышление разрыва Мевораха от превращения во введение к китчевому исправлению (обучение - это почти формальная, алгоритмическая идея, и очень далека от этой эмоциональности - да, компьютер может помочь религии против религиозного чувства, не говоря уже о религиозном "опыте", который есть не что иное, как вкус идолопоклонства).

Проблема у Мевораха в том, что у него нет инструментов помочь иудаизму (и миру духа в целом) справиться с текущим большим кризисом - технологическим кризисом. В отношении него его привычные концепции не выходят далеко за пределы мира субъекта (пользователя) или наблюдателя (ведь мы все в положении наблюдателей в израильском хайтеке - и вообще в мировом технологическом развитии). То есть он все еще застрял в кантианском мире наблюдающего индивида, и меньше удается сделать переход к витгенштейновскому миру системы - самой технологической системы - и еще меньше удается коснуться натанийского мира - обучающих изменений, которые происходят и происходят в системе и создают ее саму. То есть: мир обучения как эволюции - не только сила, действующая на систему, но созидательная сила, которая создает систему. Точно так же, как мозговое обучение - это не только сила, которая меняет мозг - но сила, которая действительно создает его. Или организационное обучение - это не только сила, действующая в существующей организации - но сила, которая вообще создает организации и приводит к их созданию (см. стартап, где сила обучения для быстрого создания системы демонстрируется удивительным образом. У стартапа вначале нет ничего кроме метода. Как у организма вначале нет ничего кроме ДНК, и вот клетка превращается в ребенка). Обучение - это то, что создало иудаизм, и остальные движения исправления и религии, и сравнительный религиозный мыслитель как Меворах мог бы предоставить важные понимания о различном методе религий (а не только различной болезни их), и связать его с технологическим методом. Но Меворах страдает непониманием религиозной энергии за технологическим исправлением, и важности еврейской связи с ней - важности, которая двунаправлена, потому что полностью секуляризованная технология - это не только конец иудаизма, но и конец человека - и самой культуры.

Нечеловеческий интеллект (не обязательно искусственный) - это и есть грядущий мир - который действительно придет. И этот будущий мир будет основан на обучении. Поэтому стоит понимать рабби Нахмана из Брацлава, который интересовался просвещением, и рабби Цадока, который интересовался науками, как глубоко противостоящих духам модерна и изменениям, которые начали происходить в их дни. И отсюда их важность - для обучения, как использующих старые еврейские методы обучения, изменяя их в уникальном подходящем методе толкования (обновление в системе религиозного языка), и через методическое обновление их самих (обновление в религиозном обучении) - справляться с кризисом. В этом они предоставляют обучающий пример, как можно справиться с текущим кризисом (они не предоставляют догму, потому что это сущность примера, что он только намек и открытие, из которого начинается поток возможностей, который также ограничивает часть возможностей, потому что не все можно продолжить из конкретного примера. Пример сам является примером для направления, в соответствии с третьим постулатом. Данные, например, тоже являются направлением, и так же демонстрация, обратная связь, вопрос, проблема, интерес, и так далее - они не диктуют, а позволяют).

Эти образцовые примеры великих учащихся нашей религии - это те, которые открывают нам возможности - которых нет в других мышлениях. Прежде всего, способность справляться с технологией с помощью инструментов толкования, притчи и сказки (в отличие от научно-фантастического рассказа, который происходит из логики романа, и поэтому неэффективен, потому что описывает реальность, а не идею). Обновление жанра толкования происходило несколько раз в еврейской традиции, и оно требует прежде всего эстетически-литературной способности, и Меворах может здесь выполнить жизненно важную роль как вакцина против романтического и китчевого толкования. Несмотря на глубину кризиса и разложения, еще возможен человек тайны или великий писатель, который сможет справиться с задачей. Меворах верит, что можно испортить - но можно и исправить.

Лук: мир возможностей обучения

Ведет ли обучение к знанию? Если мы потребуем достоверного знания, то любое обучение не достигнет этого. Это было пониманием Декарта. Такое знание характеризовалось бы в наши дни как вероятность 100%, но что такое вообще эта вероятность? Если мы продвинемся по пути, которым характеризуется обучение в наши дни, мы увидим, что оно получает только данные - а не знание. Это было пониманием Юма. Поэтому информация, которая никогда не является знанием, только увеличивает знание в обучающейся системе (которая может быть мозгом, биологическим видом, культурой, религией, наукой, организацией, компанией, человеческим обществом, компьютером, сетью, и так далее. В философии обучения нет той-системы включающей, как тот-язык, а она всегда занимается всеми конкретными системами, специфическими. То есть: частностями из вида систем. Даже ее самые общие понимания не вращаются вокруг какой-то большой сверх-системы, а касаются систем в общем - их множественного разнообразия. Даже тот-язык, тот-человек, тот-разум, тот-бог, то-творение, та-природа, та-наука, и остальные избранные системы из истории философии, она видит только как пример системы, и понимания об этих системах она переводит в общие системные понимания. Кант занимается не только категориями человека, но и категориями организации, или любой системы. И тому подобное).

Но - что значит, что информация увеличивает знание? Что значит количество знания, когда нет достоверного знания? Опять ли, как в вычислительном обучении, мы занимаемся вероятностью? То есть, построено ли обучение на специфической онтологической структуре реальности, которая предполагает вероятность под собой? Похоже ли оно на квантовую механику? Мы захотим сказать, что обучение не занимается объектами знания, а возможностями. То есть что всегда, каждый кусочек информации - это направление, и только переводит обучение к другим возможностям. Но можно ли сказать, что обучение выбирает возможности, не опираясь на то, что определенные возможности становятся более вероятными в свете новой информации? То есть без количественной оценки возможностей, которая является идеей вероятности? Ведь обучение не только отвергает существующие возможности, или уменьшает их вероятность, но иногда информация заставляет его открывать новые возможности. То есть иногда больше информации приводит к меньшему знанию, и поток возможностей сходится или расходится все время, и не только стремится к какому-то конечному результату в пределе. Если бы речь шла о вероятности, как в компьютерном обучении, каждый элемент информации мог бы только привести к уменьшению возможностей, либо в отвержении части из них, либо в снижении вероятности для части из них. Но системы все время учатся и развиваются к новым возможностям.

Отсюда следует, что обучение всегда зависит от внутренней части системы, то есть от метода и конкретной системы. Это было прозрением Канта. Нет общей системы обучения, свободной от предвзятости, а обучение может быть только в контексте предыдущего обучения. Но является ли этот контекст вероятностным, и накапливает ли он знания о реальности, которая сама является распределением информации? Является ли обучение измерением, как в квантовой механике? (На самом деле, сама кантианская идея измерения - как в копенгагенской интерпретации квантовой механики, которая предполагает мир неопределенности как своего рода ноумен - должна измениться на обучение. Уже сегодня физика занята системной формулировкой идеи вероятности, как в квантовой декогерентности, а в будущем придет к полной формулировке обучения, которая даст нам более глубокое понимание самой идеи вероятности). Вернулись ли мы в обучении к онтологии (хотя и вероятностной), метафизически предполагающей, что мир - это возможности? Или, возможно, следствие и причина здесь обратны: является ли обучение глубокой причиной того, что основой нашего мира является неопределенность, и что базовая структура реальности - это поток возможностей? Стоит ли обучение в основе вероятностного состояния нашего мира?

Спросим это биологически: является ли эволюция только процессом, в котором вид накапливает знания о своей среде через бесчисленные измерения в состояниях неопределенности (взаимодействия между конкретным животным и конкретной ситуацией, например между кошкой и мышью)? Или же такое накопление - это только очень низкое обучение, заслуживающее названия адаптации и оптимизации, то есть сходимости, а прорывы в эволюции - это как раз процессы расхождения и исследования, то есть не сужения возможностей, а их расширения? Не происходит ли на самом деле развитие, то есть прогресс в обучении, вовсе не в основном из вероятностного обучения, а из возможностного обучения? Из открытия, а не закрытия новых потоков возможностей? И так же в мозге (и здесь ошибка машинного обучения в наши дни) - настоящее обучение является философским, то есть обучением новым типам мышления, например столкновение с новой областью или новым человеком, а не обучением тренировки и сходимости, как делают в глубоком обучении. Поэтому нам нужно заново подумать, что вообще такое знание.

Является ли знание внутренним эквивалентом внешних объектов данных, то есть обучение - это накопление объектов знания, обобщенных внутри системы? Это обучение материалу (как в школе), и оно создает вероятностную картину мира вне системы, потому что оно занимается соответствием между внутренним и внешним. В этой картине знание - это что-то, что входит извне внутрь системы - и накапливается в ней. Подчинение знания идее вероятности было теорией информации Шеннона, создавшей идею информации. Но если обучение по своей сути является внутренним изменением, внутри системы, то мы отдаляемся от самой низкой идеи информации и приближаемся к более высокой идее знания - пониманию. А над ним, конечно, находится еще более высокая идея - мудрость. Это все более и более внутренние идеи обучения, которые не зависят от внешнего мира, а находятся внутри системы. Поэтому это идеи, которые больше связаны с методом обучения, чем с действием системы. Использование высокого слова интеллект (искусственный) для описания самого низкого уровня обучения - обучения информации - демонстрирует низкий уровень понимания обучения сегодня.

Высокие идеи не строятся как карточный домик на низких, вероятностных идеях обучения, а учреждают их. Казалось бы, мы могли бы утверждать, что метод обучения информации - это знание, и что метод знания - это понимание, и что метод понимания - это мудрость, а над ней творчество (Эйн в Каббале) и так далее. И так строить обучающийся мир снаружи внутрь. Но кантианская идея в самой своей глубине, и витгенштейновская в своей глубине, это построение изнутри наружу. То, что учреждает информацию - это знание, а не наоборот. И то, что учреждает знание - это понимание. Верно, что ограничивающий поток часто течет снаружи внутрь - то есть: информация извне ограничивает возможности знания - но открывающий поток возможностей часто течет изнутри наружу: понимание делает возможными новые типы знания, и новое знание делает возможными новые типы информации, и позволяет задавать новые вопросы. В точности как в развитии науки. Взаимодействие между внешним и внутренним, между сходимостью возможностей и их расхождением, между оптимизацией и исследованием, и между P и NP, это то, что направляет внутреннее обучение. И когда возникает кризис, то есть непреодолимый разрыв между внутренним и внешним, то не больше информации поможет системе учиться, а например новое внутреннее понимание.

Это идея смены парадигм. И так учится мозг. На самом деле когда он обрабатывает информацию, и не требуется внутреннего изменения в способах обработки, он почти не учится. Поэтому важно всегда выполнять как часть обучения, потому что это заставляет переводить информацию из состояния объектов в состояние действия (из внешней информации - внутрь алгоритма), или еще лучше - изменения способа действия. Поэтому мы лучше учимся с помощью истории, и с другой стороны нам очень трудно переводить информацию в изменение способа действия, не говоря уже об изменении способа обучения (потому что это более внутренние понятия обучения). И поэтому например мозгу нужно писать, когда он учится, и поэтому также важно практиковаться (и поэтому мозг даже видит сны, то есть рассказывает себе историю действия, чтобы практиковаться). Поэтому система на самом деле не способна учиться путем программирования, то есть выполнения инструкций без понимания. Изменение в выполнении без изменения в способе выполнения - это именно то, что учреждает разницу между программированием и обучением, и между вычислением и пониманием. Любое изменение в действии должно касаться также изменения в способе действия. И чтобы была мудрость, оно должно касаться также изменения в способе изменения действия. И так далее. Если так - изменение в действии это знание (а не само регулярное действие, как у Витгенштейна).

Отсюда мы видим, почему эволюция является только низким примером обучения. Потому что есть очень мало изменений в самом эволюционном механизме. Поэтому она приобретает знания, но мало понимания, и в ней почти нет мудрости. Ее алгоритм глуп. И отсюда мы видим, почему дети должны действовать в мире, и действительно активны все время, чтобы учиться. Это идея игры, которая является внешним эквивалентом внутреннего сна. То есть игра позволяет информации превратиться в знание, а сон - более внутренний для системы - позволяет знанию превратиться в понимание (и так же дневные мечты). И то, что мы знаем из себя, мы можем проецировать также на другие обучающиеся системы, как например наука. Результаты экспериментов превращаются в техники эксперимента и анализа, и только потом в более высокие и внутренние уровни, как научные прозрения и теории, и наконец в изменение самого научного метода (и здесь мы видим, насколько идея смены парадигм упрощена - по отношению к идее обучения. Это системная идея, а не многоуровневая, и поэтому механизм изменения в ней сам статичен).

Такое системное луковичное понимание, в слоях все более и более внутренних, и ближе и ближе к глубине метода, мы можем видеть также в других обучающихся системах, таких как религия или организация. Так мы можем охарактеризовать Галаху как галахическое знание, то есть как способ действия, а Гемару как религиозное понимание, то есть как изменение способа действия, а Каббала уже касается еще более внутренних методов, как мотивации или божественность. Хасидизм например, в основном, движение от более внутренней Каббалы к практическому уровню реальности, то есть применение предыдущего обучения (каббалистического). Отсюда изменения, которые он делает в религиозной практике. В другом примере, стартап - это метод учиться о рынке (поэтому он успешно конкурирует с устоявшейся компанией ООО, где способы действия более фиксированы). Поэтому стартап не только учит знания о рынке, но все время меняет свои способы действия, пока не формируется в нем новое понимание (и с другой стороны все время пытается перевести понимание, которое в нем есть - идею - в способы действия). Успешный предприниматель - это тот, у кого есть такая мудрость, и поэтому он серийный предприниматель.

В другом примере, важность которого происходит из истории философии, система языка - это способ действовать лингвистически в реальности, и это открыл Витгенштейн, и поэтому он был на уровне знания языка. Что язык знает о реальности. Но в языке есть более глубокие уровни, как лингвистическое понимание, которое является способностью языка адаптироваться и говорить о вещах, о которых мы не могли говорить раньше (подумаем например о математическом языке, или о современном иврите). Более того, в языке есть механизмы накопления информации, например из столкновения говорящих с реальностью, о которой они хотят говорить, то есть в языке есть обучение, которое Витгенштейн полностью упустил. И это обучение учреждает язык, а не наоборот, что язык учреждает обучение внутри себя. Обучение учреждает обучающуюся систему - и предшествует ей концептуально и даже в развитии во времени. Язык ведь развился у древнего человека.

Самый внутренний метод мозга, с которым мы рождаемся, то есть его мудрость, предшествует всей информации, которую мы получили, знанию, которое мы приобрели, или пониманию. Мудрость позволяет учиться еще когда нет понимания, не говоря уже о знании. Как например понимание позволяет знание и действие даже когда есть недостаток информации. Или знание может дополнить недостающую информацию (Кант. И поэтому Кант был на уровне разума системы человека, в то время как Декарт остался в знании). А творчество позволяет действие и обучение, когда нет даже мудрости. Это можно видеть у художников, или в механизме эволюционной мутации, который творческий, но не мудрый, или в случайном поиске в поле возможностей алгоритма, когда не только нет понимания проблемы, но нет мудрой идеи как ее решить, и отсюда глупость алгоритма грубой силы, несмотря на его творчество. Отсюда механизм ХаБаД позволяет нам анализировать обучение в системах, если мы интерпретируем его в обучающемся смысле. Что значит позволяет? Он открывает нам новый способ анализа, и поэтому использование его - это обучение. Поэтому мы можем охарактеризовать информационные тексты как существенно отличные от философских текстов, в том, что последние занимаются открытием возможностей высокого метода, а не сужением возможностей в низком методе.

Отсюда роль литературы - это промежуточная роль, посредническая, между информационными текстами как новости, и текстами, которые занимаются самым высоким методом. Поэтому литература сама делится на прозу и поэзию. Проза - это использование обычных способов действия языка, потому что она на уровне знания конкретного языка, и по той же самой причине она занимается историей, которая является способом действия. Это было прозрением Аристотеля, что проза занимается общим способом действия, а не конкретным действием, то есть возможностями действия, и сила сюжета в том, что он правдоподобен и возможен: представление возможностей. А поэзия - это уже более внутреннее занятие языка, способом действия способа действия самого, и поэтому она находится на уровне понимания языка: производит и происходит из такого понимания. Она занимается возможностями возможностей (поэтому экспериментальная проза касается поэзии), то есть не возможностями действия, а возможностями языка. А философия занимается возможностями возможностей возможностей, и отсюда ее более абстрактный характер, и поэтому она способна говорить о поэзии, или о языке, в общем виде. Искусства - это то, что посредничает между философией и конкретным случаем, и отсюда способность конкретной картины представлять более общую ситуацию (современное искусство - это поэзия - плохая! - по отношению к прозаической живописи до него. И так мы должны также понимать символическое искусство средневековья по отношению к более реалистическому и миметическому искусству классической культуры. Символ не занимается подражанием и представлением, а возможностями представления). Это луковичное описание системы культуры.

Роль философии - всегда быть самым внутренним обучением, и поэтому разные и многие обучения происходят из нее. Философия - это не только сердцевина луковицы культуры, но также науки, математики, общества, религии или человека. Потому что чем больше достигают внутреннего метода, тем более он становится общим, и более многовозможностным, ведь больше чем есть возможности, есть возможности возможностей возможностей (точно как есть больше возможностей, чем конкретной специфической реальности). Поэтому философия - это занятие в области мудрости. И это верно еще до греческой философии, и существует также в библейской литературе мудрости. Ведь модель луковицы объясняет многожанровый характер Танаха. Библейская история занимается действием в реальности и поэтому она историческая (в отличие от греческой прозы), библейский закон занимается способом действия, то есть знанием (как действовать, в отличие от программной концепции закона в кантианском религиозном мире наших дней, и в отличие от греческой концепции этоса, где знание как действовать является повествовательным), а пророчество занимается пониманием (поэтому оно поэтическое).

Отсюда разные культуры могут строить свою луковицу ХаБаД (мудрость понимание и знание) по-разному, и так мы можем охарактеризовать глубокие межкультурные различия (и даже межрелигиозные различия). В христианстве например нет закона как знания - а есть догма как знание. История в нем не является конкретной исторической информацией, а является самой общей моделью - пониманием (поэтому она пространство ее возможностей, и отсюда бесконечное выражение той же истории). В отличие от этого в исламе хотя и есть халаха как знание, но понимание застряло в средневековой философии, и поэтому эта религия затрудняется учиться и адаптироваться, и поэтому становится немудрой и фундаменталистской (фундаментализм не является причиной отставания, а наоборот. Метод обучения является базовым фактором, и его отсутствие является причиной отставания и застоя, который выглядит на фоне прогресса реальности как фундаментализм, то есть как приверженность к средневековью). Секуляризм - это кризис мудрости в религиях, которые стали глупыми и поэтому имеют окаменевшие понимания (хотя все еще глубокие, ведь они понимания, а не только знание). Секуляризация происходит из отсутствия внутреннего обучения в самих религиях (которое само происходит из идеи ортодоксии), и она только продукт кризиса обучения (а не причина его). Точно как кризис отсутствия чтения происходит из окаменения понимания прозы (реалистически-психологического романа) и поэзии без мудрости (фигура психологически-образного поэта). Или что кризис отсутствия культуры - это не причина, а следствие отсутствия культурного обучения, и застревания на гуманизме и гуманитарных профессиях, в то время как реальные науки стали реальными (и техно-духовными). Вот, наконец-то мы дошли до корня. Основной фактор кризиса культуры - это застревание философии на языке и системном мире, и неспособность ее перейти к обучающемуся миру.

Ctrl+Z: почему сожаление связано с возвышенным?

Эффект сожаления - это самый сильный и высокий эффект с литературной точки зрения, и тот, который создает самую глубокую идентификацию: этот вход был предназначен только для тебя - теперь я собираюсь его закрыть. Этот эффект стоит в основе трагедии (сожаление о роковой ошибке после катастрофы и осознания ее), в основе Илиады (сожаление Ахилла) и Одиссеи (сожаление Одиссея), то есть в основе греческой литературы, а также в основе библейской литературы (эффект грехов в Библии, от греха Эдемского сада и далее до грехов разрушения, это сожаление). "Преступление - и наказание". Почему именно психологический эффект сожаления, из всех многих эффектов в душе, является самым глубоким с литературной точки зрения - и самым возвышенным? Ведь есть много других чувств, и более важных, которые движут людьми, и почему именно сожаление создает внутреннее движение, ощущаемое нами как самое базовое - как основа души?

Ну, из-за однонаправленности обучения. Сожаление об ошибках в жизни, которое неизбежно в жизни человека, это центральный эффект обучения души. Я должен был. Жаль, что я не рассказал ей/не остановился вовремя/да/не подождал/нет/да купил акцию. Жаль жаль жаль. Жаль, что я не сказал своим родителям, что я люблю их, до того как они умерли. Жаль, что я женился на ней и не женился на ней. Если бы только. Если бы - это понимание, что я мог учиться иначе, лучше, и выбрать другую возможность среди возможностей обучения, которые были (поток возможностей), но не учился так - и это уже потеряно. Не сама потеря вещи самая болезненная - а ошибка в обучении, которая привела к потере, и связь между потерей и обучением. Сама возможность, что было иначе. Потому что если не было такой возможности, то есть не было процесса обучения, мы не чувствуем сожаления. Сожаление происходит из мира возможностей, не необходимости, закономерности или случайности. Не из физики мира, а из его биологии.

Обучение не движимо причинностью, в которой можно вернуться назад однозначно к причине и обратно необходимо к следствию, и поэтому время в ней - линия, по которой можно двигаться в обоих направлениях и ничего не изменится кроме твоего положения. Ты не учишься как последовательность причин, которые навязывают путь, а как последовательность направлений, которые делают его возможным - и поэтому это "путь" обучения. Поэтому обучение всегда однонаправленно, и поэтому настоящее время - это поток - разветвляющийся как дерево - возможностей, и если ты попытаешься вернуться к тому, что было, а потом вернуться обратно вперед, ты уже не будешь знать, какую возможность выбрать, и не сможешь вернуться к правильному будущему, и к продолжению обучения, откуда ты пришел. Более того, и прошлое - это дерево возможностей, и никогда не было там единственной линии, а параллельные возможности, которые разветвляются и соединяются. И каждый выбор возможности - каждое обучение - изменил тебя без возврата, и изменил сами возможности. В момент, когда нейрон выстрелил, он уже изменился, и возможности его выстрела уже изменились. Это не обратимая система. И поэтому функция сожаления - это наказание за неправильное обучение. Не за неправильный результат (возможно, ты не мог учиться иначе, тогда нет смысла наказывать за сам результат). Это внутреннее наказание, а не внешнее, потому что обучение внутри системы. Поэтому боль внутри тебя. Даже в машинном обучении есть "функция сожаления" (regret function), которая намного эффективнее обучения подкреплением награды и наказания, потому что она требует только внутреннего вычисления, а не внешней обратной связи, которая дорога, медленна и редка.

Сожаление действительно связано с судьбой, как в трагедии, и происходит из судьбы, но не из неизбежной судьбы, а из избежной судьбы, то есть из судьбоносности обучающегося выбора: необратимого выбора учиться возможности, которая задним числом оказывается ошибкой (поэтому мы предпочитаем в обучении то, к чему можно вернуться и попробовать снова: симуляцию, практику, игру, воображение, сон. Как будто борется с если бы). Сожаление - это то, что сталкивает нас с нашим обучением. И на самом высоком литературном уровне: с тем, что сама наша судьба - это обучение, и что нам суждено учиться, и делать болезненные и непоправимые ошибки. Что мы терпим неудачу в обучении. Каждый родитель и каждый супруг и каждый инвестор - ошибается. Поэтому суть судьбоносности не в том, что дело было предопределено (это как раз утешает), а в том, что оно не было предопределено, и все же нельзя вернуться и исправить, потому что это однонаправленно. Именно потому, что обучение в мире возможностей (а не необходимости) в нем есть выбор - и сожаление. Поэтому религиозность и литературность не требуют физической свободы воли (греки действительно не верили в такую), а обучающегося выбора, потому что центральный эффект религии - создание сильнейшей литературы - это сожаление. Это верно для христианства, которое никогда не утешилось об убийстве Иисуса, для иудаизма - который не утешился о разрушении, и для шиитского ислама - который не утешился об убийстве Али. Эти религии занимаются воссозданием и искуплением одной большой и непоправимой ошибки, в разных практиках сожаления. С внутренней стороны, которая является обучающейся: исповедь, покаяние, принятие на будущее. А с внешней стороны, и поэтому анти-обучающейся: обвинение становится обвинением (евреев, суннитов), гнев и месть. Антисемитизм - это христианское анти-обучение.

Контроль, который у нас есть в компьютере, где мы можем вернуться назад, и например редактировать текст без следов удаления (кто-нибудь видел, что я сделал здесь?), это то, что притягивает нас к нему магическими узами. Не потому что мы жаждем контроля и фрик-контроля, а из-за контрол-зет - потому что мы любим возможности (и есть много возможностей в компьютере) без сожаления. Ошибся? Не случилось никакой трагедии. Всегда можно вернуться назад. И мы потрясены, когда есть действия без сожаления, как публикация вирального поста в социальной сети, в которых нельзя вернуться к сохраненной версии игры и попробовать снова. Здесь снова иногда возникает трагический потенциал, стертый - и нестираемый. Поэтому мы затягиваемся в компьютер, потому что это искусственная среда, где структура времени двунаправленна. А между людьми все однонаправленно. Можно сказать слово но как стрела - нельзя вернуть его никогда. Поэтому эра компьютера не поощряет высокую возвышенную литературу. Потому что опыт необратимого обучения, "ошибки", все менее и менее доминантен в "всегда возвратной" среде, в которой мы проводим все больше и больше нашего времени - и поэтому мы "играем" в компьютере (даже когда мы не играем в нем). Только наше время не возвращается, и только потерянное обучение. И это уже другая трагедия.

Ctrl+C / Ctrl+V: почему Россия вторглась в Украину?

История, которую хайтек рассказывает себе о себе - это самообман, то есть: гибрис. Хайтек думает, что он настолько успешен потому, что он сам успешен (умнее всех, работает правильно, мотивирован, талантлив и так далее). Правда обратная: хайтек работает плохо, с очень малым умом и огромной коррупцией, как любой офис, и единственная причина его успеха связана не с ним, а со сферой, в которой он работает: компьютером. И эта единственная причина достаточно сильна - сильнее всех остальных негативных факторов вместе взятых. Но почему? Что в компьютере это позволяет? В чем духовная сущность компьютера, о которой хайтек никогда не потрудился подумать, и о которой у него нет ни малейшего понимания? Это из-за вычислительной способности компьютера, которая позволяет большую мудрость? Нет. Совсем нет. Что важно в компьютере - это не форма его мышления, в которой нет мудрости, не говоря уже об обучении, а форма его знания. И именно она позволяет более быстрое обучение, даже в системе, где почти никто не учится. Какова эта форма, что характеризует цифровое знание, в отличие от предыдущего знания? Это потому что речь идет не о знании, то есть качественной вещи, а об информации, то есть количественной вещи, как хайтек любит думать? Это потому что речь идет о более глупом знании, более инженерном? Что ж, сама информация менее важна (и не очень нова как качественное явление с количественной точки зрения - всегда было много информации для мозга и общества), и способность использовать ее существенно проистекает из другой причины, более базовой, более простой, которая является глубиной цифровой среды: копи-пейст.

Способность копировать оптом - вот что лежит в основе успеха хайтека, компьютера, интернета, смартфона, и современной технологии и экономики. Не операции процессора и вычисления критичны, и даже не просто само хранение информации, а самое простое действие: копирование. Без затрат, без изменений, без границ. Бесконечное копирование. Очень мало людей пишут что-то оригинальное, например алгоритм, и над ними есть бесконечное количество людей - программистов - которые весь день делают копи-пейст и соединяют копи-пейсты, что и есть суть современного программного обеспечения - бесконечные копипейсты функций, о которых никто не знает, как они на самом деле работают, потому что они сами по себе копи-пейсты. А интернет - это не что иное, как возможность делать копи-пейст контента по всему миру. Просто самая большая копипейст-машина в истории. И мощь приложения в смартфоне - как любого программного обеспечения - это способность копировать и копировать способ действия, без необходимости учить его, понимать его, думать о нем. И это в отличие от всего прежнего способа действия человека, где была дорогая цена обучения для каждой функции и каждой способности и каждого приобретения знаний. И информация - это знание копипейста, и поэтому в ней самой нет приобретения понимания. Что такое гордость программиста, какова суть истории, которую он рассказывает себе? Сегодня я сделал копи-пейст отсюда и соединил с копи-пейстом оттуда. Вот это героизм.

Поэтому копирование является основой всей сферы хайтека, и она вся занята всевозможными копированиями и воспроизведениями, когда есть очень маленькая база людей, которые действительно изобретают что-то оригинальное (обычно соединение двух копипейстов из относительно далеких источников - это то, что называется: идея). Итак, какова сущность стартапа? Одна оригинальная идея, которая немного менее копи-пейст, финансируемая для реализации с помощью бесконечных копи-пейстов бесконечных копи-пейстов. Даже разработчики алгоритмов будут изобретать алгоритм очень редко, и почти всегда будут делать копипейст известных техник, а об инженерах - и говорить нечего. Это копирование, и его стадность (то есть копирование самого копирования), являются этосом отрасли и ее внутренней духовной сущностью. Поэтому они копируются от компании к компании также в бизнес-сферах или дизайнерских или маркетинговых или тех, что копируют человеческие ресурсы и их характеристики (копипейст людей). В других областях просто невозможно сделать такой "скейлинг" для копипейста (например: нужно производить что-то физическое, или наоборот заниматься умами людей, которые не работают с помощью копипейста, или в других аналоговых областях). Эта сила компьютера формирует его духовную сущность - и эпоху - больше, чем любая другая его характеристика. Именно благодаря ей он правит миром: контрол си контрол ви. И так духовная форма компьютера копируется до бесконечности и накладывает свою форму также на остальные области в нашем мире, например культуру.

Но откуда берется такая высокая важность копирования? Почему само копирование настолько эффективно - в чем глубина вопроса? Что ж, заметим, что только эффективность копирования является новой вещью, но само копирование является нормой среди людей с незапамятных времен. Все являются скопированными версиями друг друга поведенческих паттернов, и только немногие оригинальны, и даже это только в редких случаях из всего их поведения. В основном образец действия копируется бесконечно. И если мы расширим точку зрения, мы увидим, что это еще более общая характеристика, которая характеризует саму жизнь. Ведь что такое животные, если не копии организмов? Лев - это копия предыдущих львов. Сущность самой жизни - это копирование информации в ДНК. Это только эффективность копирования возросла - и достигает своего пика с компьютером (не из-за его способностей обработки или искусственного интеллекта - а именно из-за его способностей искусственного знания: копирования информации).

Но действительно ли эта эффективность копирования важна, и именно она лежит в основе прогресса и развития? Должны ли мы только стремиться к еще более и более эффективному копированию, например копированию мозга, или печати продуктов, или печати тела, или прямой передаче информации между компьютером и мозгом и между мозгом и мозгом - то есть копированию информации от одного к другому (термин передачи - и идея коммуникации - скрывает от нас, что речь идет о копировании)? Является ли нашим мессианским горизонтом бесконечность копирования, и это та бесконечность, к которой на самом деле стремился человек всегда, и которая заложена в нем глубоко от самого его создания как живого существа - то есть воспроизводящего себя, как часть анти-энтропийного процесса, стремящегося к своему полному и совершенному и утопическому воплощению: от обезьяны к копии? Что плохого собственно? Что плохого собственно? Почему собственно мы отшатываемся от идеи копирования, разве мы не машины фон Неймана? Что ж - нет.

Жизнь - это не копирование, а именно ошибка в копировании. Сущность жизни - это не воспроизведение организма, а эволюция, то есть не система - а обучение. Не совершенное функциональное копирование, а оригинальная, особенная ошибка, или по крайней мере особенная комбинация (это вид - оригинальность в соединении двух вещей, которая является оригинальностью на более низком уровне, чем в самом обновлении). Обучение происходит именно из копирования оригинальности, а не из копирования без оригинальности. То, что система копирования, называемая интернетом, позволяет - это более тонкий слой, чем когда-либо, инноваций и оригинальных людей - который распространяется на более толстый слой, чем когда-либо, копировальщиков. Поэтому культура сегодня так скопирована, в копирующем мире, в то время как в древнем мире у каждого маленького поселения была оригинальная культура. Успех человека, технологического животного, проистекал не из копирования паттернов в обучении - а из копирования инноваций в обучении. Технология - это механизм эволюции - не система организма. Не эко-система. Поэтому будущее постоянного копирования - мир копи - является дистопическим. И это настоящая опасность в компьютере - исчезновение тонкого слоя, который становится все более и более тонким, но мы не замечаем падения инновационности, потому что растущая эффективность копи компенсирует его. Ужасно легко копировать те немногие инновации, которые есть - но если инновации исчезнут, доминирование копирования превратит наш мир в цифровое средневековье.

И если вернуться к деградации православной церкви, то именно ее пребывание в средневековье объясняет то, что происходит с Россией - религия, остающаяся в средневековье, становится фундаменталистской. И все это освещает совершенно по-новому - и совсем не лестно - достижения высокой русской культуры 19-го века, потому что невозможно представить или понять Достоевского и Толстого без их православия. На самом деле, они являются самыми полными формулировщиками русского православного сопротивления западной современности, которое лежит в корне сохранения Руси как царского государства крепостных, с нулевым уважением к человеческой жизни (как самих русских, так и других). Поэтому Россия не учится и всегда возвращается к тому же режиму. Поэтому русская культура должна подвергнуться тому же суду, что и немецкая или японская культура, до их выхода из средневекового политического порядка, который не усвоил процессы политического обучения. Турецкая культура страдает от той же проблемы, характерной для бывшей империи, которая не готова это признать. И там тоже мусульманская ортодоксия - это то, чье сопротивление Западу всегда возвращает их к султану. Это проблема культуры, основанной на копировании и противостоящей обучению, и поэтому тонущей в деградации и коррупции и непризнании реальности и смешном копировании фантазий из прошлого. Поэтому поражение этих систем будет проистекать из большого механизма обучения - техно-экономики. Сила Запада никогда не была в его способности к управлению, а в его способности к инновациям, которая проистекает именно из того, что он неэффективен в копировании и не упорядочен и не функционирует хорошо. Он все время ошибается - даже в копировании - и поэтому побеждает. Как в эволюции, бесконечные ошибки накапливаются к победе, в то время как бесконечные копирования накапливаются к вымиранию. Итак, что такое деградация системы? Не функциональный спад, а спад обучения, то есть слишком успешное копирование. И следующая стадия после деградации - крах.

Итак, как можно справиться с хайтековским копированием? Как в любой организации, самая относительно легкая часть - это не менять логику организации, а добавить часть в организацию, которая в свою очередь может изменить логику - как часть своей органической деятельности внутри системы. Поэтому нужна часть в каждой организации, ответственная за ее обновление, и цель которой увеличить инновационность остальных частей организации, и организации в целом, перед лицом стоящих перед ней вызовов. Эти люди должны получить всеобъемлющую и всезнающую перспективу руководства, но не могут быть руководством, которое занято операционной деятельностью (функционированием организма). Они должны быть заняты сексуальностью организации, и способностью организации порождать внутри себя или из себя инновации, например порождать из большой компании стартап, возможно в сотрудничестве с другой большой компанией, из другой области. Или например погрузиться в определенную окаменевшую область в деятельности организации, и создать там копировальное нарушение, которое создаст изменение, будь то снаружи или изнутри (обучение внутри системы предпочтительнее). Или наоборот принести концептуальные инновации из других и чуждых миров содержания в окаменевшую религию, или деградировавший бизнес, или скопированную культуру (например: литература, где все одно и то же. Как романная проза или лирическая поэзия сегодня). Или строить новые междисциплинарные рамки, которые пересекают старые границы в организации - чтобы решить проблему, требующую целостного видения. Или учиться на других успешных примерах вне организации. Или воображать другую организационную деятельность (организационное видение). Или просто думать (что совсем не принято в организации, ориентированной на действие, исполнительность и функционирование). Руководство уже давно не является думающей головой организации, а блоком контроля и программных инструкций, потому что организация сегодня уже не в форме обучающегося человека, а в форме запрограммированного компьютера.

Большое занятие нетанийской школы инновациями снова и снова сталкивает ее с огромными барьерами, растущими и возвышающимися, перед инновациями в наши дни. То, что было возможно десять лет назад, сегодня заблокировано. Окаменение-самоубийство копировальной-академической философии наших дней - это то, что ведет ее к ее смерти, и к ее возвращению к средневековой ортодоксии, то есть: программной философии для программной культуры. Только вместо копирования рукописей - цифровое копирование. Больше чем в любую другую эпоху, академические философы сегодня похожи на философов средневековья, которые похожи на программистов - их инновация это соединение копипейстов. Литература создается по рецепту. И искусство это копия копии. И поэзия формульна (и поэтому спорит о формуле). И наша душа скопирована - еще одной копией. Духовная логика компьютера, как духовной машины, захватывает духовный мир человека, и с нынешним компьютерным обучением (которое идентифицирует и копирует паттерны, а не изобретает их) - также и обучение. Но именно из не программируемого характера компьютерного обучения, растет потенциал для другого вида духовной формы для компьютера, которая в свою очередь создаст другой вид духовной формы для мира. По мере того как компьютерное обучение будет становиться все более и более настоящим обучением, мы сможем выйти из хайтековской логики копирования. Но такое изменение - это не только технологическое изменение - но также философское и даже культурное и организационное изменение - которое в свою очередь дает вдохновение и смысл технологическому изменению.

Поверхностный распространенный пустой дискурс об инновациях в хайтеке, у которого нулевая концептуальная глубина, потому что он анти-философский, является большим врагом настоящей концептуальной инновации, не копировальной. Что между инновацией и "инновацией"? Разница не только в самом обновлении, но в обучающем механизме вокруг него, является ли он простым механизмом копирования, или более сложным механизмом углубления - нахождения методического обновления под операционным обновлением. У каждого обновления есть значения на разных уровнях изменения системы, потому что оно только пример определенного направления. Поэтому можно вывести из него пример в конкретном случае, или более общий пример как правило действия в системе (не обязательно более всеобъемлющее), или еще более общий пример как система учится (и как сказано - не обязательно всеобъемлющий и общесистемный, а более действенный, то есть движущий систему более базовым образом), или еще более общий пример для изучения самого метода, и т.д. Поверхностное обновление действует только в одной плоскости, а глубокое обновление имеет многоуровневое действие во всех плоскостях одновременно, в разных степенях. Не каждое обновление должно менять метод с основания, и с другой стороны есть парадигматические обновления, важность которых именно как примеров глубокого изменения, больше чем сами по себе. Эта инновационность, на всех уровнях, это то, чего не хватает в программном мире, например в нынешнем компьютерном обучении или в "инновациях в хайтеке". Потому что она требует обучающейся системы вокруг обновления - а не просто обновления в системе. Поэтому эволюционное обновление кажется нам довольно поверхностным, потому что оно не меняет эволюционный метод. А литературное обновление глубоко, потому что оно не просто еще одна книга, а изменение в самом литературном методе. И поэтому философское обновление самое глубокое из всех - потому что нет плоскости, которой оно не касается, и на самом деле оно углубляется во всех возможных плоскостях до бесконечности.

Плагиаторы древнего мира: греческое вырождение и римский обман

Одна из самых серьезных культурных ошибок в наши дни - и одна из самых распространенных - это оценка римлян. Римляне считаются частью классического мира и в целом пользуются положительным культурным сентиментом, несмотря на то, что это была более или менее нацистская Германия древнего мира (включая орла и жизненное пространство, и милитаризм, и брутальное подавление, и рабство в лагерях, и геноцид, и садистскую жестокость как развлечение, и китчевую помпезность, и массовые парады, и в конце концов даже культ личности и психопатических глав государства) - только такая, которая действительно преуспела и действительно завоевала мир, и поэтому написала историю (у немцев тоже было развитое историческое чувство). Наследие положительной оценки Рима является христианским и исходит из Ватикана, и путает империю зла, которой был Рим, с итальянским Ренессансом.

Чем был Рим? Разрушением древнего мира и уничтожением классической культуры (включая даже эллинистическую), которая никогда не вернулась (при безграничном и безвкусном плагиате, чтобы щеголять в культурных перьях), включая разрушение греческой литературы, философии, математики, науки, демократии, искусства и всех гражданских и интеллектуальных достижений полиса (и связи между ними). Не говоря уже о разрушении культур Иудеи, Египта и финикийцев, или любой другой ценной культуры, существовавшей вокруг Средиземного моря - колыбели человеческой цивилизации. Некоторые из самых символических достижений римлян: сожжение библиотеки в Александрии, разрушение Иерусалима, убийство Архимеда (величайшего математика всех времен) и распятие Иисуса.

Что касается несимволических достижений, существует очень простой и объективный показатель, позволяющий сравнивать культуры с моральной точки зрения: количество убитых в войнах. Если мы посмотрим на такой график и исключим из него Китай (где есть особые обстоятельства: все войны являются внутренними, население огромное, но зависит от сложного социального сотрудничества, поскольку оно существует на системе орошения риса, и поэтому любое нарушение управления вызывает голод, отсюда его склонность к централизации и стабильности), мы обнаружим простое явление. Как только римляне выходят на сцену, число убитых в войнах возрастает на порядок, больше чем все, что было известно в древнем мире, и убитыми являются все народы, которые Рим завоевал, включая народы Европы (галлы, германцы, готы, британцы и т.д.). Римляне были настоящими варварами, и действительно считались таковыми греками - и даже евреями (двумя величайшими культурами с точки зрения их качества). С другой стороны, варвары и гунны даже близко не подходят к масштабам римского убийства (не говоря уже о том, что на этот раз убитыми были римляне, писавшие историю), когда на самом деле они были освободителями народов империи от хватки римского сапога на их шее, их эксплуатации, подавления и разрушения их культуры.

Рим не был просвещенной империей, как персидская, а просто особенно безжалостной, и конечно, точно как нацисты, они придирались к носителям самой уникальной культуры, евреям, и пытались уничтожить их и их культуру с лица земли. Удивительно то, что согласно оценкам, еврейский Холокост не является современным явлением, но и в древности римляне убивали евреев больше, чем любой другой народ, и число погибших от них значительно превышает всех остальных - даже карфагенян. Евреи были убиты больше всех за всю историю древнего мира (за пределами Китая). Не говоря уже о римской культуре убийства, где сотни тысяч убивались в Колизее как корм для хищных зверей и человеческие бои как центральное культурное зрелище, или, например, об особом издевательстве, получившем мировое название (распятие). Это технологические эквиваленты древнего мира газовым камерам и Менгеле: убийство ради ужаса.

Рим был монстром, который, помимо различных инженерных достижений (то есть только на техническом уровне), не дал миру никакой духовной ценности. Правда, было несколько ценных латинских поэтов (мало по отношению к размеру населения), но основная их работа была грубым плагиатом греческой культуры, и кроме того: поэзия никогда не является мерилом для оценки культуры. Великая поэзия - это явление, которое существует во всех культурах, даже самых примитивных и диких (где она существует устно). Поэзия была самой ранней формой литературы, которая, вероятно, существовала даже у древнего человека (поэтому она появляется сразу в развитой форме с появлением письменности - до этого была длинная поэтическая традиция). Вопреки современному мнению, поэзию нельзя перевести, и поэтому нельзя оценить поэзию как критерий за пределами определенной культуры. Кроме того, основная ценность древней поэзии происходит именно из прошедшего времени, а не обязательно из ее внутренних качеств. Обычные и распространенные слова стали возвышенными и редкими, и поэтому сам язык, который изменился, стал богатым и глубоким. Самая банальная мудрость, существующая в любом человеческом языке, стала частью только поэзии (поскольку речь, которая ее документировала, исчезла), и китчевые клише и пропаганда со временем превратились в свежие и уникальные метафоры, а распространенные и изношенные выражения - от которых остался только один экземпляр - стали уникальными, меткими и блестящими. Идеи, которые мы больше не понимаем или не отождествляем с ними, превратились в инновации и оригинальность, а скучные темы превратились в захватывающее отчуждение от современности. Поэтому чем больше мы меняемся - тем более великой становится древняя поэзия. Расстояние увеличивает прошлое. Мы притягиваемся к прошлому магическими узами, потому что культурная сила притяжения - это масса произведения (его внутреннее качество), умноженная на расстояние во времени в квадрате (поэтому малоценные произведения набирают вес с годами - и веками - включая пещерные рисунки и древние граффити). Отсюда основной культурный вес прошлого (и отсюда, кстати, также притяжение к далекой культуре будущего - мессианская сила, которая не раз формировала историю и культуру).

И в целом, культура существует только с перспективы, смотрящей назад в прошлое (поэтому не может быть "популярной культуры", то есть современной, и поэтому истинное обращение творца всегда к будущему). Многие культурные достижения вообще не создавались как культура, а только задним числом стали культурой, из-за нашего взгляда, и поэтому мы не должны принимать Рим как легитимную культуру, а как эгоистическую мутацию, как рак, который распространился, пока не убил древний мир. Это причина того, почему именно после Рима этот мир не вернулся, потому что римляне уничтожили его еще до этого. Не потому, что Рим был его последней частью перед концом, что создает к нему ностальгию, которая сохраняется для самого древнего мира. Он был самим этим концом, и его продолжительность и тотальное подавление - то, что называется римским миром - это то, что привело к окончательности смерти. В наши дни можно привести Россию или Турцию как пример нелегитимной культуры, потому что тот, кто проверит, обнаружит, что именно они из всех несут особенно длинный исторический шлейф различных и многочисленных геноцидов, даже больше, чем немцы, что показывает, что это просто часть их (две бывшие империи, чья культура является брутальной, и чей режим всегда будет стремиться к диктатуре и подавлению других).

Безудержный империализм - это больное наследие Рима миру, потому что он воспринимается как легитимный, потому что он римский, как неизбежное зло, или потому что "так ведут себя империи", или просто как "холодный реализм". Завоеватели до Рима, как греки или персы, были намного более просвещенными, чем он - и точно как нацизм, он был анти-просвещением древнего мира. Римское разрушение греческого мира ответственно за то, что не было научной революции в древности - греки были недалеки от этого - и поэтому еврейско-западный синтез был отложен до следующего просвещения. Христианство как религия плагиата должно пониматься как часть римского литературного мира, и Новый Завет является еврейским эквивалентом того, что римляне сделали с греческой литературой - отсюда приверженность христианства Риму. Евреи, конечно, знали это с незапамятных времен и отождествляли христианство с царством злодейского Рима. Нет сомнений, что христианский антисемитизм (конец которого - нацистский) происходит из римского антисемитизма, ведь римляне были изобретателями антисемитизма - не вечной ненависти отдельных лиц или врагов (Аман и Амалек), а антисемитизма как культуры, включая наветы.

Поклонение Риму отвратительно, и критерий здесь не мораль, а разрушение культур и анти-обучающийся метод культурного разрушения (уничтожение разнообразия как анти-эволюция). Россия уничтожила даже свою собственную культуру, литературу и классическую музыку, которая сегодня почти не существует. Немецкая культура тоже до сих пор не оправилась от нацистского разрушения. Спросим: в чем разница между созидательным разрушением, например уничтожением, которое продвигает эволюцию, или экономическим кризисом, который продвигает экономику в долгосрочной перспективе, то есть обучающим разрушением, которое позволяет обучающейся системе выйти из застоя, и анти-обучающим разрушением? Ну: повреждение метода. Когда повреждают саму систему, но не ее метод, происходит быстрое обучение. Но когда повреждение глубокое и доходит до самого метода, тогда нарушение более серьезное, и когда уничтожается метод, но метод метода все еще существует - тогда есть восстановление (хотя предыдущее направление потеряно), но чем глубже повреждение системы - то есть повреждаются и разрушаются механизмы метода метода метода и т.д. (и в конечном итоге это очень тонкие механизмы, потому что они действуют на очень высоком уровне над системой в самой реальности) - тогда уже нет восстановления.

Это то, что случилось с греческой культурой, и причина этого в том, что эта культура не сопротивлялась римской культуре, и поэтому эта культура была уничтожена, и у нас сегодня нет греческой культуры (разве что только в очень высоком методе, после того как сама система исчезла, в культуре Ренессанса, которая превратилась в западную культуру - и этот пример демонстрирует, что происходит, когда есть преемственность в очень высоком и абстрактном методе, без какой-либо преемственности в самой системе). Еврейское сопротивление римской культуре, несмотря на то, что оно стоило огромной цены, это то, что спасло ее как живую систему, то есть не только как метод (поэтому у нас не было в истории еврейского Ренессанса, где евреи являются ностальгией, что произошло бы, если бы евреи были действительно уничтожены - вдруг в один момент антисемитизм превратился бы в тоску). Иудаизм в определенной степени сохранил все уровни - от самой системы до самого высокого и тонкого метода - и поэтому, несмотря на то, что он был сильно поврежден, он выжил.

Эта бесконечность - бесконечных уровней в системе - это не что-то неестественное, а существует точно так же, как способность найти производную бесконечного порядка (то есть без верхнего предела) для действительной функции. То есть: когда есть развитие системы, можно вывести из нее методы без предела вверх, которые на определенном этапе действительно становятся очень туманными (и почти полностью абстрактными направлениями). Но именно способность любого изменения или конкретного действия в системе быть частью сети значений, которая в малой степени - обычно, иначе система стала бы нестабильным флюгером - меняет даже самый высокий метод, о котором мы сможем подумать - это глубина системы. Точно как в хасидской и даже хабадской идее, что материальное содержит в своей глубине наибольшую высоту - самое духовное. Потому что из конкретного примера - как в явлении искусства (которое является конкретным, а не абстрактным продуктом), или Талмуда (или толкования Зоара) - можно вывести обучающие значения до бесконечности, включая самые принципиальные из них. Не потому, что это заложено в примере, а потому, что это заложено в обучении, то есть в методе, и в методе метода, и так далее.

И отсюда способность двигаться в мире и действовать в нем с бесконечным значением, как хотели экзистенциалисты, только без их духовного надувательства, а точно как способность бесконечно глубоко понимать каждый ход в Талмуде с помощью интерпретации и обучения. Это стало еврейским методом в противостоянии римской системе, после большого повреждения самой системы - и бессилия системы. Реакцией была экстернализация обучения, которое существовало в системе, и превращение его в идеологию - изучение Торы. Само реальное действие было повреждено, а иногда уничтожено, поэтому иудаизм укрепился в методе. А если бы греки укрепились с самопожертвованием в научном или философском методе, они бы пережили римлян, и мы бы получили своего рода идеологическую обучающую версию греческой культуры древнего мира, подобно тому, что произошло в еврейской культуре.

В системе, где башня методов функционирует (например, в великом литературном произведении, или в хасидизме, или в науке, или в математике), над каждым тонким движением ноги в каком-либо направлении в мире реальности есть башня - чьи ноги на земле, но голова достигает небес - направлений в методах, и поэтому движение ноги имеет тонкое духовное значение даже в самых высоких обучающих мирах (как любое изменение в функции имеет влияние на производные вверх до бесконечности). Поэтому тотальная обучаемость - это духовная бесконечность. В науке или в каббале, все в этом мире имеет значение на самых высоких уровнях системы (каждое движение атома скрыто воплощает в себе самые высокие методы вселенной, включая уравнения бесконечной глубины. Каждое мельчайшее действие в организме является частью великого обучения эволюции. И т.д.). Математика, например, вообще не позволяет двигаться иначе, потому что любой конкретный объект, действующий неправильно, приведет к общему противоречию и краху системы, потому что он влияет на все ее уровни. В этом смысле и квантовая теория полностью тотальна, не потому, что она детерминистична, а потому, что ее законы всеобщи без предела - и не только без предела во вселенной, но без предела в самой закономерности, то есть в изучении закона. Поэтому бесконечность - это не какая-то обучающая мистика, и у науки и математики тоже есть бесконечная глубина. Потому что в обучении глубина бесконечна.

Существует ли неальтернативная история?

Судим ли мы Рим анахронистично? Проблема с Римом не моральная, а результат. Рим разрушил древний мир и привел к средневековью. Если бы не Рим, возможно, греческая наука, которая к этому моменту уже стала средиземноморской, прошла бы научную революцию в несколько (немногих) сотен лет нашей эры. Рим заменил мультикультурную систему древнего мира, которая напоминала конкуренцию через влияние в Европе в новое время, монистической системой, лишенной культуры (как американское отсутствие культуры сегодня, только более варварское). И когда варвары разрушили Рим, слишком поздно на несколько сотен лет, уже нечего было восстанавливать. Более того, он стал примером империализма на протяжении истории, то есть плохим примером, который воспринимается как хороший (вспомним, например, императора Наполеона, или германского кайзера, и так далее. Мы не можем представить Вторую мировую войну без римской идеи). И что бы случилось с иудаизмом, если бы не Рим?

Почему нам легче представить продолжение греческой культуры без Рима, чем продолжение еврейской культуры? Прежде всего, из-за Ренессанса, который представил себя как греческое продолжение. Но точно так же, как трудно представить иудаизм в более еврейской его версии, без изгнания, так это только фикция, что Ренессанс является историческим продолжением Греции, и поэтому это только иллюзия, что легко это представить (как бы выглядела философия без римского разрыва между Аристотелем и Декартом, когда она прямое культурное продолжение Греции?). Возможно, мы бы увидели революцию, начинающуюся прежде всего с открытия Америки греческими мореплавателями, или именно революцию в астрономии, ведь греки не страдали от догмы, согласно которой солнце вращается вокруг земли, и эмпирический компонент - отсутствующий в греческой науке - мог бы так постепенно строиться (как это произошло в научной революции). А что касается иудаизма, мы можем предположить, прежде всего, что не было бы мутации христианства, а монотеизм остался бы в оригинале. И поэтому иудаизм был бы доминирующей мировой религией.

Кроме того, центральные книги, такие как Талмуд и Зоар, не совершили бы фатальную и непоправимую ошибку написания на арамейском языке, а остались бы в пределах еврейского языка, особенно если бы Рим не разрушил центр в Земле Израиля. И тогда эти образцовые книги не были бы эзотерическими, и иврит был бы явно самым красивым языком в мире, его литература была бы величайшей из всех, и таким образом у мировой литературы был бы четкий центр (как английский для науки в наши дни, или латынь в прошлом). Очень жаль потерю столь многих слоев развития последнего живого древнего языка в мире, но действительно большая проблема была в том, что иудаизм замкнулся в ответ на подавление и обратился только внутрь себя, и писал только внутрь, в отличие от библейской традиции, и поэтому только христианство реализовало его значимое обращение к миру. Христианство возникло из еврейского обучающего тупика.

Итак, чем было средневековье? Периодом замедления, остановки и регресса - в обучении. И если так, что значит, что проблема с Римом - это просто результат? Ну, что существенный результат - это культурный результат, то есть системно-обучающий (культура - это название для широкой обучающей системы, которая продолжается из поколения в поколение в широком масштабе, в отличие от личного или семейного масштаба). Любая мораль возможна только из обучения, а не из какого-то внутреннего качества, как счастье или страдание. Обучение конституирует само счастье и страдание, и показывает, когда страдание хорошо (для обучения) и когда счастье плохо (когда оно блокирует обучение). Это настоящий моральный инстинкт, и он отвечает, что плохого в наркотике счастья, или что плохого иногда в удовольствии. Рим морально плох из-за его остановки обучения железными тормозами ("мир" римского подавления и паралича), и отсюда странная корреляция между моралью и обучением. Зло происходит из результата, не потому, что результат морально плох (это круговой аргумент), а потому, что он плох для обучения.

Ведь что вообще означает "результат"? Как у этого понятия вообще есть смысл? Ведь мы не можем знать, что бы произошло если бы - мы можем только знать, что бы училось если бы. То есть, в результате обучения, которое мы прошли, мы можем представить, какое другое обучение могло бы быть. Но можно представить это только в результате обучения, которое уже было. Только в результате нового времени можно понять, каким был результат Рима. И только в этом смысле - обучающего результата - есть результат чего-то в мире. Результат - это не физическая причинность, ведь у нас нет доступа к параллельным мирам вообще, только к мирам, которые пришли потом. Даже если бы можно было продемонстрировать классическую причинную цепочку, это все равно не означало бы, что это результат "этого", потому что мы не знаем, существовала бы такая цепочка и без "этого", и был бы без этого результат действительно другим, и конечно существенно. Возможно, как в конвергентной эволюции, результат был бы тем же результатом. Например: что средневековье было неизбежным. Но с помощью Ренессанса мы понимаем, что может быть научная революция, которая будет фазовым переходом и не позволит средневековью.

Точно так же христианство задним числом раскрывает универсальный и вирусный потенциал, который был изначально скрыт в иудаизме, и который даже сегодня нам трудно представить - потому что мы знаем иудаизм как замкнутость и внутреннее пространство. Но те, кто вызвал это, были римляне, и Танах намного более универсален. На самом деле, основное учение самого Иисуса - это такой хасидский универсализм, и если бы римляне не убили его, возможно, его учение было бы частью (или течением) самого иудаизма, и усилило бы его вирусность за необходимый порог, и у нас был бы еврейский мир. Точно так же, как мир сегодня по сути христианский.

В такой иудео-греческой культуре кто-то в положении Филона был бы центральной мировой фигурой, и у нас было бы еще много таких, как он, или как Спиноза (и в наши дни: Либес). Еврейско-греческое противостояние заменило бы мусульманско-христианское противостояние между востоком и западом, и центральным полем битвы, где действовали и преуспевали обе культуры, была бы вообще литература. Да, мир без Рима был бы намного красивее, и Рим - величайшая ошибка в истории, и даже хуже нацистской ошибки, но линии сходства между ними указывают на своего рода баг, существующий в истории, то есть постоянную опасность. Вспышка злокачественного роста внутри обучающейся системы, который захватывает ее. И эта опасность в семь раз больше в компьютерную эпоху. Если есть чему научиться у Рима и Германии - это опасность рака: обучение, вышедшее из-под контроля и превратившееся в анти-обучение. Самое дикое стремление к бесконечности быстро приводит именно к концу.

Почему мозг нуждается в философии?

В чем проблема академии в гуманитарных науках, и почему она не способна достичь глубоких прозрений или вообще заниматься духом? Потому что она не способна по-настоящему оценивать, например дать оценку Риму, или Достоевскому, или определенной культуре. Как часть этого она также не знает, как оценить, что важно. Или понять, что такое важность. И поэтому она цепляется за второстепенное. А поскольку ее функция культурной оценки пуста и полая, единственная оценка, которую она знает - это политическая или моральная, то есть суждение извне системы. Потому что она заперта без основы для оценки (что, это не субъективно?). И действительно, нет основы для оценки, кроме как с помощью обучения, по тому, что продвигает его или продвигается в нем. Иначе в чем преимущество человека над комаром. То есть: сама оценка является частью обучения системы. А не чем-то, что находится внешне по отношению к этому обучению и оценивает его извне. Культурное мышление является частью культуры. А гуманитарные науки внекультурны, ведь наука находится вне явления, и поэтому они пустое явление, потому что они вне системы - но нет ничего вне системы (то есть того, что имеет ценность - да, ценность! - для системы). Система - это организация ценности, не ценностей, и поэтому экономика - это хорошая система - а политика плохая (именно потому что она пытается заниматься моралью, до пародии). Государство всегда пытается действовать извне явления, и поэтому оно не работает.

Величие демократии в том, что она не работает, и поэтому государство не может помешать обучению. Поэтому глупость режима и некомпетентность и бессилие государства - это то, благодаря чему оно процветает, и благодаря чему в нем вообще существует система свободного обучения. Строитель настолько плох, что поле превращается в сад - а не в здание. Кто плохой менеджер? Менеджер, который вмешивается, тиран, а не менеджер, который не управляет (а только культивирует. И даже лучше, чтобы он запустил, лишь бы давал растениям расти). Отсутствие стержня у политиков - это то, что делает их таоистскими менеджерами и позволяет механизму, который действительно работает обучающе - экономике - процветать. А популизм, то есть вмешательство государства в экономику, это то, что разрушает ее. В демократии внутренний паралич приближает систему к такой, в которой политики и лидеры ничего не могут сделать, и поэтому позволяет обучение внутри системы, а не планирование извне. Хотя они все заблуждаются в иллюзии планирования, и поэтому есть постоянное разочарование в гражданской системе, но это разочарование и отчаяние - лучший признак того, что не удается помешать обучению. Например: что экономика сильнее всего. Или что эволюция сильнее любого планирования.

Тупость - это величайший актив западного государства, и по сравнению с функционирующей диктатурой - дисфункция это не западный недостаток, а преимущество. Ни один человек не достаточно умен и образован, чтобы управлять - и поэтому лучше, чтобы ни один человек не мог управлять. Нет менеджера мозга или менеджера эволюции. И способ, которым управляется мозг (а он действительно управляется - но не управляем), то есть как система обучения - это то, что нужно имитировать. Важность демократии не в ее примитивном до ужаса механизме обучения - одном большом и жалком цикле обратной связи (каждые 4 года) - а в самой смене власти (каждые 4 года, надеемся), которая предотвращает диктатуру в системе. Поэтому и жеребьевка правителя хорошо работала в древнегреческой демократии. Великие лидеры обычно не руководили достаточно долго, чтобы обнаружить, насколько они малы (а если да - это именно то, что произошло). Демократия - это то, что происходит, когда менеджеры не могут планировать. И уж точно не выполнять. Человек планирует планы, а Бог смеется - почему? Потому что Бог не планирует планы, а действует в мире с помощью смеха. Это высшее руководство.

Ужасная управленческая проблема в хайтеке происходит именно из этой иллюзии планирования. И так в любой организации. Эти организации - включая академию - становятся жертвами разрушения системности, то есть разрушения способности системы действовать целостно, и как часть этого учиться, из-за разложения ее на составляющие, что называется специализацией. Чем больше система воспринимается как существующая структура, анти-обучающая, тем больше ее делят на кирпичи. И эти блоки - это атомарные и тупые люди, которых мы знаем как узких специалистов, и их специализация - это построение стен против обучения. Чем больше отделов и разделений в организации - тем яснее, что она не органична и не функционирует, и тем больше пытаются двигать ее механически-планово, с помощью архитекторов и планировщиков (и в их современном названии: программистов). Армия, например, это крайний пример - и поэтому известна как воплощение узколобости, именно потому что контроль в ней действительно эффективен, как функционирующая диктатура. Преимущество ЦАХАЛа по сравнению с другими армиями - это недисциплинированность и отсутствие контроля командования, потому что это фаланга с хайтек-оборудованием. Но проблема израильского хайтека в том, что он пытается действовать как армия, в миссионерской форме, потому что это первое управление, с которым столкнулись его офицеры - простите, менеджеры. Поэтому он функционирует в краткосрочной перспективе, на уровне отдельной дружеской команды, а не как организация - и поэтому он стартап.

В большой организации, то есть в системе, способность среднего менеджера видеть и понимать общую картину нулевая, точно так же, как способность узкого академика понять культуру, которая является особенно целостным системным явлением, или дух - еще более целостный. Поэтому нет глубины, потому что глубина - это что-то, что под всем, а нет всего. Есть только детали. Поэтому израильский хайтек такой поверхностный. Глубина - это обучение, которое движет систему изнутри, и для этого нужно целостное явление, действующее в системе - как система. Управление в организации может работать только если есть достаточно умный - и главное образованный - человек, который видит всю общую картину, то есть видит все, и способен понять все (например: и алгоритм, и маркетинг, и пользовательский опыт, и бизнес-среду, и дизайн, и технологические возможности и т.д.). То есть: человек, который является богом системы. Иногда это предприниматель, но чаще нужно специально привести людей, чья роль в этом - принести целостное понимание - то есть философов системы, и это никогда не происходит. Никогда не услышим о роли философа стартапа, потому что это недостаточно "практично". Но если происходит (случайно) и такое понимание действительно получает силу в системе, система может функционировать и как управление, и это героические истории мифа управления: гениальный менеджер. Тот, кто знал, что правильно делать (но как он знал? Действительно ли он знал?).

Но обычно нет Леонардо да Винчи в организации, или у него нет никакой силы или доверия. Кроме того, организации - чья глупость является их специальностью - не умеют оценивать (или нанимать) людей, чья карьера была междисциплинарной, и поэтому способных видеть больше (и поэтому рынок труда идет в сторону все более узкой специализации). Поэтому вторая вещь, которую управление может сделать для создания интеграции - которая больше не возможна в мозгу одного человека - это создать команды, у которых есть целостное видение, то есть междисциплинарные команды, пересекающие отделы: два программиста, маркетолог, бизнесмен, дизайнер. Такие кросс-отдельные команды на самом деле причина того, что стартапы успешнее крупных организаций, потому что каждый стартап начинается с такой маленькой команды, а затем ошибается, превращая каждого члена команды в отдел, вместо того чтобы создать отдел таких команд, потому что воспринимает управление как строительство, а не как организм. И тогда есть отдел поджелудочной железы, и отдел крови, и отдел мозга, вместо того чтобы создать много маленьких детей, в каждом из которых есть и поджелудочная железа, и кровь, и мозг. И в академии проблема та же самая, и поэтому она так бедна общекультурными прозрениями. Или общенаучными. И поэтому такие системы подчеркивают коммуникацию, которая является созданием связей между уже разделенными областями. То есть: креативность у них - это когда исследователь из определенной области приносит идею из другой области, в случайном пробивании стены и переходе между комнатами, вместо того чтобы жить без стен. Идея коммуникации происходит из систем, которые не учатся. В мозге нет "коммуникации" между нейронами - есть обучение. Поэтому парадигма коммуникации не способна понять мозг.

Величие интернета не в том, что он система коммуникации, а в том, что он соединил все и разрушил разделения, и поэтому человечество больше учится как система, то есть интернет - это система обучения. В мозге есть функции управления, но способ, которым они управляют - обучающий. Они не планируют мозг или говорят ему, что делать, там нет контроля и управления, или расписаний, или любого другого управленческого метода (который всегда притворяется управленческой "методологией", то есть обучением). То есть само управление является частью действия системы, а не внешним действием на нее, или внешним действием части системы на другую ее часть. Управление - это естественный продукт обучения системы, и поэтому невозможно разместить его где-то как систему инструкций и правил, потому что обучение общее. В мозге есть интеграция все время, но она не управляется, а создается - из себя. Связи - это не коммуникация между экспертными зонами в мозге, как парадигма структуры хотела понять, а есть разные сети мышления - междисциплинарные команды - которые действуют в мозге. То есть речь идет о системах обучения, а не о сетях связей, и поэтому в них передается не информация, а направление, например оценка, или внимание, или толчок/притяжение в определенном направлении. Как любое действие в культуре - каждое предложение в прозе - это направление как нужно писать, не меньше чем передача информации. То, что отличает культурное письмо - это не только то, что как важно, но что как учит как как, то есть что как является также заповедью и направлением - примером например. Каждая строка в стихотворении учит, как писать стихотворение (многими разными способами - это величие великого стихотворения, что оно учит очень многому).

И то, что организует изначально мозговую систему, если подумать например о мозге младенца, это ее обучение, которое продолжается всю жизнь (не управление является организующей силой организации, а обучение создает организацию или систему). И мы знаем, что чем больше обучение задействует областей в мозге, тем оно эффективнее, а не менее. Младенец не учится отдельно зрению, движению, ощущению, слуху, планированию, взаимодействию, эмоциям, мотивациям и т.д., а учится их именно - и только - вместе. Как экономика не работает в отдельных секторах, а именно преуспевает от соединения секторов, или в глобализации - именно в соединении стран. Мысль, что человек построен как орган планирования - и поэтому желание (которое является своего рода первичным фактором и причиной) превращается в планирование вместе с разведкой от чувств, которая превращается в управление, которое превращается в действие - это неправильная механическая картина: человек учит само желание. Учит само удовольствие. Дофамин все время заставляет его учиться, а не наслаждаться. Он не зависим от удовольствия, а от обучения. Любопытство убивает кошку девять раз. И оно же привело к поеданию с древа познания (сам запрет!), а не сексуальное влечение. Оно причина того, что трудно сдержаться. Сама сексуальность происходит из любопытства. Поэтому хорошее родительство заставляет человека наслаждаться интеллектуальным обучением, хотя для других математика это страдание, потому что это скучно - то есть не интересно. Интерес - это самая важная вещь, которую родитель дает ребенку: куда направлен механизм интереса обучения (это тоже учится, но это более базово, чем желание, которое только выводится из интереса, или из обучения как себя вести и за чем гнаться). Человек должен есть - но родители учат его, что вкусно. И что отвратительно. И он может умереть от голода, если потребуется есть червей. Шопенгауэр ошибался, когда думал, что воля - это базовое явление, или Фрейд с влечениями. Обучение сильнее любого желания. Отсюда важность родителей, как инициализаторов обучения.

Поэтому лучший способ думать о мозге - это как о системе направлений и оценок, а не как о системе информации. Важно для менеджера не увеличивать коммуникацию между частями организации, а передачу мотиваций и направлений: что нужно, что можно, что возможность, что угроза, что является важным примером для продолжения - и еще важнее: что важно, и что следует оценивать. Не просто передача определенного знания, что произошло, а что стоит и нужно делать - и как (но не как инструкции, а как обучение и направление и убеждение). То есть "что нужно" - это не что-то, что менеджер диктует сверху, а это что-то, что организация передает внутри себя - это ее кровеносная система, или нервная система. Это то, что течет в ней: направления. И интеграция этих направлений - это обучение: то, что умеет брать направления из всех частей системы и делать им интеграцию. То, что обрабатывает "что нужно" и ведет об этом переговоры и убеждает и убеждается и увлекается и организуется. Мозг получает направления из всех частей системы - и имеются в виду не только информация и намеки от всех чувств, но главным образом идеи что нужно делать, склонности и желания и внимание - и затем как часть взаимодействия в нем, одно из всех этих направлений берет верх, и он действует в определенном направлении. Или думает определенную мысль из всех мыслей, конкурирующих за его внимание. Или учится в определенном направлении из всех направлений, в которых можно учиться из чего-то. Или пишет определенное предложение из всех возможных предложений, о которых он мог бы подумать. Чем больше таких предложений, тем письмо становится лучше, а не хуже. Чем больше система способна держать в себе возможностей и направлений, и чем она богаче, тем она умнее. А не чем она быстрее и эффективнее и сходится к тому, что сказать. Философия - это отличная тренировка для мозга для целостного видения, отсюда ее важность для обучения. Отсюда также важность ее междисциплинарности, натанийности. А не узкой академической специализации (это беда).

Поэтому философские вопросы всегда целостные: касаются всего. И это на самом деле признак того, что вопрос философский, а не то, что у него нет практического применения - обучение очень практично, и так же язык, и так далее. У всех важных философов были применения в науках и технологии. У Декарта в научной революции, ведь наука - это знание, включая эмпирическую идею и рационалистическую идею, которые вышли из него. У Канта в физической революции двадцатого века, и еще до нее в теоретической революции в науках девятнадцатого века (теория эволюции, абстракция в математике), которые перешли к более абстрактным и более независимым категориям восприятия. А у Витгенштейна было много применений в революции информации и компьютеров и коммуникации. Все они взяли идеи, которые только начали расти в их дни, и дали им твердую структуру, готовую к оптовому применению - как методы обучения для системы. То есть, взяли вопросы и сделали их общими. На самом деле, философия - это всегда одна идея, у которой почти нет смысла, настолько она абстрактна (обучение у нас), но она становится общей в том, что она учится к частностям во всех возможных областях, и нельзя отделить ее ни от какой области. Она прилипает ко всему и поэтому объединяет все. Поэтому креативность в философии не в соединении двух областей или двух несвязанных идей, как происходит в менее целостных областях, а в нахождении нового способа, которым все связано. Новый клей.

Это причина того, что философия так липка в мышлении и так трудно отделить ее (кроме как в историческом сравнении, то есть через развитие обучения) и она становится само собой разумеющейся до такой степени, что трудно выйти из нее и увидеть вещи через другую философию. Трудно вообще выразить другую философию не через предыдущую философию (например твою). И в любви к мудрости клей становится одной плотью. Единственный способ понять другую философию - это развиться к еще одной форме мышления, то есть учиться. Но нет способа прыгнуть от целостного восприятия к целостному восприятию. Это не возможность мозга, как компьютер может переходить между операционными системами. Можно только развиваться между философиями. Потому что всегда можно выучить одну вещь, но нельзя выучить "все". Существование правил происходит из превращения их в частности в процессе обучения. Трудно встретить людей, которые находятся в предыдущей философии и считают, что она открылась вчера (им, с небес, или из книги) - это философские фанатики, проповедники и распространители от своего имени, которые превратили ее в религию. Академия полна фанатиками Витгенштейна и его школы, раввинами и их учениками, которые держат вчерашнюю газету как священное писание и уверены, что открыли Америку. Они будут последними, кто откроет обучение, но и последними, кто будет говорить от его имени. Сила интеллекта иногда усиливает силу клея - и результат - застывший мозг. В отличие от этого компьютеру будет трудно мыслить философски, потому что если это будет в железе, будет слишком трудно изменить, и клей, соединяющий, станет частью процессора, а если в программе, это будет слишком легко изменить, и не будет приверженности. Поэтому только обучающийся компьютер, который находится между этими крайностями, сможет быть компьютером-философом. Конец.

Что такое измерения величины?

Возможно ли все еще, что человек стоит в центре вселенной? Для этого нужно понять, в каком смысле вообще есть центр во вселенной, которая с пространственной точки зрения не имеет центра, и возможно, также не имеет границы. И также с временной точки зрения у нее, видимо, нет конца, а возможно, и начала. Но если мы посмотрим на то, что мы действительно знаем о вселенной, мы обнаружим странное явление: в логарифмической шкале человек действительно подозрительно близок к центру (немного выше него, но мы не знаем, не пропустили ли мы несколько порядков величины вверху - и это заставляет нас подозревать, что да). Если мы посмотрим с точки зрения порядков величины, между самым маленьким - длиной Планка - и самым большим - всей вселенной (или между самым коротким промежутком времени после Большого взрыва - временем Планка - и ожидаемой продолжительностью жизни вселенной, несмотря на неопределенность в этом), мы обнаружим, что мы находимся в довольно хорошем месте посередине (приближение к нам - это метр и секунда, и не случайно мы измеряем по ним). На самом деле, порядки величины - это единственный смысл, который существует для местоположения во вселенной, особенно после того, как мы воспринимаем ее как развивающуюся и усложняющуюся систему (становящуюся сложной), как систему обучения, а не как плоскую и статичную систему по своей сути, как оболочку языка (вселенная как информация, которая никогда не теряется и не создается). В видении системы как статичной мы одновременно очень малы по отношению ко всей вселенной или очень велики по отношению к элементарной физике - и на самом деле нет смысла в величине в прямом отношении к величине самой системы, а только в отношении к ее глубине, которая является ее измерениями.

Зададим себе вопрос: где находится сложность во вселенной? Фундаментальное предположение астрономии состоит в том, что вселенная однородна и лишена информации в самом большом масштабе, и поэтому она выглядит одинаково из любого места. Также в самом малом масштабе не существует никакой информации, а только атомистические элементы (которые могут быть и струнами, не обязательно атомами) без сложных свойств, то есть глубоких, и почти не существует информации (возможно, кубит). Это просто сверху и просто снизу, там правят абстрактные и простые законы физики, которые каким-то образом создают сложность посередине (и именно там). И так же с точки зрения времени, не существовало информации в момент создания вселенной в Большом взрыве, и не будет существовать значимой информации в ее конце, неважно какой конец, а сложность находится посередине. И вспомним, что информация - это ведь только языковая идея, так что более правильная идея в том, что обучение находится именно посередине, и так мы сможем понять, что такое вообще сложность, и решить парадокс сложности (ведь с одной стороны шум не является сложностью, несмотря на то, что это много случайной информации, а с другой стороны и не абсолютный и простой порядок - это посередине. Так где находится сложность? И может быть, неправильно понимать сложность с помощью идеи информации?). Проблема сложности проста: почему сложность не только растет, когда поднимаются порядки величины во вселенной, если мы составляем ее из все большего количества частей системы, то есть существует все больше и больше комбинаций? Почему там наверху все возвращается к простоте?

Если мир как язык, то чем длиннее книга, и чем больше возможных комбинаций, сложность должна только расти с порядками величины. Но почему-то в порядках величины, поднимающихся над нами, сложность как раз постепенно уменьшается, настолько, что возможно описать вселенную в целом с помощью уравнений, и ее однородность растет. И так же в больших порядках величины времени, к концу вселенной, в ней уже практически ничего не развивается, и вся "значимая" информация теряется (сигнал против шума). Это несмотря на то, что термодинамически она становится полностью случайной в тепловой смерти или в распаде протонов (или становится однородной в сжатии или большом разрыве, и так далее), то есть она только содержит все больше и больше информации и меньше сжимается. В языковом измерении вселенная максимальна в своем конце, но в измерении обучения вселенная угасает. Кто прав?

Спросим: в каком смысле мозг человека сложнее галактики? Только в том, что принимает во внимание обучение в системе. Галактика как система не учится, даже если она содержит много мозгов внутри себя. Огромное скопление галактик, в котором они маленькие точки, сложнее одной галактики только если сложность - это не построение комбинации, а развитие и обучение. Вселенная в целом, возможно, содержит сложные механизмы баланса (или, возможно, простой механизм баланса - формулу всего - который создает внутри себя сложные механизмы баланса), но она учится меньше, чем один бедный мозг. Само существование и возможность теоретической физики показывает существенную простоту, которая есть во "всем", которая намного проще человеческой частности (и поэтому нет теоретической биологии, или теоретических нейронаук, или теоретических уравнений культуры).

Сложность (и поэтому мы сами) появляется только в центре порядков величины вселенной, и само существование уравнений физики гарантирует, что речь идет не только о предвзятости наблюдателя, существующего в определенных порядках величины (если бы мы были атомом, мы не были бы обучающейся системой, и также не замечали бы сложных систем в нашем масштабе. А если бы мы были размером со вселенную, время, которое потребовалось бы нам для развития, превысило бы продолжительность жизни вселенной, превышающую на порядки величины ее возраст). Поэтому наше нахождение в-н-у-т-р-и вселенной, а не в ее основе или на самом общем уровне (например: быть всей вселенной, когда она внутри нас) - это не какое-то случайное свойство, а необходимое. Большое расстояние от нас - максимальное, возможно (и поэтому мы посередине) - от двух самых далеких порядков величины системы (самого маленького и самого большого) - это то, что дает достаточно места для создания сложности посередине. Уровень или два (или десять) выше струн немного, и так же десять порядков величины ниже размера всей вселенной (имеется в виду, конечно, в порядках величины, не размер наблюдаемой вселенной, которая, возможно, часть бесконечной вселенной в пространстве, но не бесконечной в своих порядках величины - как сложность - а как раз довольно конечной - всего несколько десятков. И основание логарифма, если оно разумное, скажем, если оно натуральное, не меняет здесь сути. И конечно не меняет центральность - наше нахождение в середине шкалы).

У нас здесь очень глубокий намек (...), который заставляет задуматься, не построена ли вселенная - если не спланирована - создавать сложность именно как наша (больше порядков величины создали бы, возможно, даже больше сложности, чем наша, потому что было бы больше расстояния посередине). Размер клетки, в порядках величины вселенной, то есть размер жизни - создает первичное обучение, а Земля в целом, большая на несколько порядков величины, тоже довольно примитивная система обучения (которая часто ошибается и выходит из баланса и из цикла обратной связи, как при вымираниях или глобальном потеплении), и мы где-то в центре порядков величины, когда самая сложная вещь сегодня - это мозг или город. И мы хорошо знаем, что сложность системы может быть меньше суммы ее компонентов, ведь солнечная система явно намного менее сложна, чем мозг, и химические реакции намного менее сложны, чем квантовый мир. Потому что сложность - это не составление - а производная обучения. То есть ее существование - это не первичное явление, а результат более базового явления обучения. Какой самый базовый проект человечества? Увеличить сложность и создать систему еще более сложную, чем мозг, например межгалактическую культуру или высший разум (в Холокосте, например, нацисты драстически уменьшили культурную сложность Европы).

Мы понимаем, почему нужны порядки величины меньше нас, чтобы создать сложность, но почему нужны порядки величины больше нас? Что дает нам то, что есть так много порядков величины над нами во вселенной? Ну, возможно, в будущем мы откроем обучающий закон природы, который более точно размещает сложность в центре системы (и так, возможно, мы сможем угадать, сколько на самом деле порядков величины есть во вселенной над нами), но и без этого, и без физических законов, которые принимают во внимание порядки величины, мы видим, что для создания сложности нужно много избыточности. Существует много организмов, чтобы создать эволюцию, и много нейронов, чтобы создать мозг, и много людей, чтобы создать человечество - нужно как минимум десять порядков величины, и предпочтительно больше (то есть в количестве единиц, не в их размере), и когда вселенная достаточно большая, в ней есть достаточно места для разных экспериментов, пока часть из них не преуспеет в создании сложности. Сложность всегда создается из огромного множества - настоящей избыточности - единиц.

Но правда в том, что и это оправдание, которое объясняет десять или максимум двадцать порядков величины, а не тридцать или сорок, которые, возможно, отделяют нас от всей вселенной. Правда в том, что сложность создается очень и очень постепенно - потому что она не постепенная, а в ней есть скачки и отступления. Едва хватает десяти порядков величины, чтобы создать сложность из действительно базовых единиц, но сложность не линейна, потому что она не составление, а процесс, и поэтому не всегда при каждом повышении в порядках величины монотонно растет и сложность, а иногда есть бутылочные горлышки, через которые только часть сложности снизу проникает наверх (например, только немного квантового проникает в химию), и поэтому нужно больше порядков величины снизу, и симметрично, видимо, также сверху. Есть что-то в огромном пространстве над нами, что позволяет нашу сложность, без того чтобы вся система рухнула, а было бы у нее место. Иначе вселенная в опасности стать запрограммированной, то есть слишком упорядоченной, и зафиксироваться на каком-то жестком и неинтересном порядке. И почему жесткий - неинтересный? Потому что он не развивается и не учится.

Сложность - это не только хорошая вещь, но и опасная, и порядки величины защищают вселенную от ее компонентов, чтобы они не превратили ее в машину или структуру. Человек, или любой другой учащийся, очень далек от того, чтобы захватить вселенную. И это то, что мешает вселенной превратиться в компьютер, потому что как избыток шума губителен для обучения, так и избыток порядка. Размер защищает нас от струн и их простоты, и защищает вселенную от людей и их сложности. Сложность мозга - или тела - возможна именно потому, что он не размером со всю Землю, иначе у него не было бы достаточно места для развития. Обучение нуждается в пространстве, внутри которого оно может быть, оно нуждается в том, чтобы быть внутри системы, и в таком внутреннем с множеством "измерений" глубины, которые создаются из порядков величины глубины. Если бы вся вселенная была размером с клетку, не могла бы развиться жизнь, и она, конечно, должна быть очень и очень далека от клетки, чтобы позволить эволюцию, не только потому, что эволюции нужно множество клеток, но потому, что нужно отдалиться от общей простоты системы - от однородности и физичности (простого уравнительного описания) вселенной в целом. Иначе она не позволит внутри себя сложность, потому что нужно много переходов и порядков величины, чтобы отделить высокую сложность от низкой сложности, то есть между обучением и уравнениями и базовыми компонентами. Обучение нуждается в глубине, а не в пространстве. Производные превращают площадь в линию, и методы нуждаются во множестве измерений величины во времени (а не только в большом количестве времени), чтобы действительно работать. Влияние высоких методов не только медленное (как высокие производные) в продвижении во времени, но медленное и нелинейное в измерениях продвижения во времени.

Правда, возможно, что существование стольких порядков величины над нами объясняется тем, что мы просто не успели вырасти, потому что обучение происходит в построении от низких порядков величины к высоким (не точно! и противоположная идея революционна). Если галактики должны развиться в живые существа, то их эволюция находится, возможно, только в первой секунде (из миллиардов лет), и отсюда должна быть определенная корреляция между порядком величины во времени и в пространстве сложности. Но здесь есть круговой аргумент, как в антропном принципе (мы, такие как мы есть, не успели вырасти), и предположение, что сложность создается больше из составления, чем из избыточности, то есть из количества реализации возможностей (что уже составлено, в порядках величины под нами, например, наше составление из органов или клеток) больше, чем из количества нереализованных возможностей (что может быть составлено, что зависит от того, насколько велика система в порядках величины над нами, и может содержать множество людей, или множество планет как Земля, позволяющих жизнь разных видов, и так далее). Но если так, ситуация обратная, и есть гораздо большая важность в существовании множества измерений величины над нами, потому что число порядков величины во вселенной не может справиться с числом возможных комбинаций, которое растет экспоненциально с числом компонентов, а может только позволить очень малую их часть, и поэтому ясно, что вселенная содержит только малую часть своих возможностей (например, разных возможностей жизни или разных мозгов). Поэтому обучающаяся система, которая хочет множество комбинаций, или (лучше!) возможностей развития, должна инвестировать в избыточность (размер контейнера для разных экспериментов) не меньше, чем в составление (сложность каждого эксперимента).

Подумаем, например, кто мы такие, и каков источник психофизической проблемы, как ее понимают в наши дни. В нас фактически есть две сложные системы, сложность которых различна по своей сути. С одной стороны, мы состоим из множества клеток, то есть из запрограммированной системы, логика которой - построение из более мелких компонентов, как в лего, и соединение между компонентами жесткое, и действует через контроль сверху. Это не обучающаяся система. С другой стороны, мы также состоим из множества нейронов, то есть из системы, логика которой - избыточность и гораздо более свободные связи между компонентами, и поэтому связи гораздо более сетевые, и мы содержим ее внутри себя, как своего рода ящик, который позволяет ей развиваться незапрограммированным заранее и неупорядоченным сверху образом. И это обучающаяся система. Первая система похожа на составление из более низких измерений, а вторая система похожа на вмещение, которое обеспечивают и позволяют высшие измерения: для наших нейронов - мы вселенная. В отличие от этого: тело не учится, а только эволюция, в которой действительно связи (между разными организмами) не жесткие и не упорядоченные и не контролируемые сверху и есть огромная избыточность, и что позволяет это - это ящик, которым является Земля. Первая система как компьютер, а вторая система как интернет.

И что мы видим - это насколько трудно создать череп, и насколько поздно это произошло в истории эволюции - то есть насколько трудно вместить внутренность обучающейся системы. Нужно обеспечить много энергии и поддерживающую среду и питательное садоводство и время для развития и так далее, и мы видим это также в глобальном потеплении: очень трудно сохранить поддерживающую среду для обучающейся системы, даже на планетарном уровне. Земля знала множество вымираний, которые почти закончили эволюцию, и вероятно, довольно редко создать обучающуюся планету. Поэтому есть важность в больших измерениях системы, потому что они позволяют больше сред, и больше шансов на вмещение обучающейся системы. Возможно, можно построить обучающуюся систему в гораздо меньших измерениях, с комбинаторной точки зрения, например квантовый компьютер, но условия поддерживающей среды для квантового компьютера таковы, что этот ящик не случился. Даже обучающийся клеточный компьютер не случился, и у нас нет реализации нейронной сети на уровне ДНК, потому что контроль, который требует жизнь, был противоположен вмещению, которое требует обучение, и нет достаточной избыточности в клетке. Мы видим это также на уровне социальной организации: потребовалось довольно много времени, пока она смогла отказаться от контроля и создать внутри себя внутренность обучающейся системы, например капитализм или современную науку, и если происходили эффективные обучающиеся культурные системы на протяжении истории - например золотой век в Афинах или в Ренессансе - эта поддерживающая среда была недолговечной и очень хрупкой (и конечно, требовала также экономического процветания параллельно).

Итак, что было великим достижением человека - великой революцией? Увеличение черепа. Он содержит гораздо больше нейронов, и связи между ними более открытые и гибкие и менее контролируемые с помощью генома, который является клеточным механизмом контроля, и так множество порядков величины составления (из клеток тела) превратились во множество порядков величины обучения (ведь нейроны - это клетки, и их немало порядков величины). Низкие порядки дают систему, но высокие порядки дают "внутри системы", и эта внутренность позволяет обучение. В отличие от построения. И действительно, мы видим во вселенной, что в больших измерениях компоненты все меньше и меньше связаны друг с другом (например, только с помощью силы тяжести и на межгалактических расстояниях), то есть по мере приближения к верху все больше и больше свободы в связях, а внизу квантовое запутывание связывает все и силы сильные.

В определенном смысле, также время служит таким ящиком вмещения, потому что порядки величины времени позволяют возможностям развиваться. То есть: чем больше прошло времени, тем больше возможностей уже реализовалось, обязывающим образом (как клетки), и порядки величины времени в целом - размер временного ящика жизни вселенной - позволяют избыточность множества возможностей, которые можно попробовать, свободным образом (как нейроны). И здесь, как в пространстве, нужно противостоять антропному принципу, который находит время, в котором мы находимся, особенным, предполагая искомое (мы). Когда развитие является экспоненциальной функцией (что следует из самого количества порядков величины во вселенной, потому что порядок величины экспоненциален, и если бы их не было, было бы только линейное развитие) - каждый момент в нем кажется особенным. Ускорение всегда беспрецедентно. Нам кажется, что наша эпоха полна событий по сравнению с предыдущими эпохами, но так же будет казаться будущему в отношении нашей эпохи, что в ней не происходило много, потому что сама длина времени измерения изменится. Если мы уже не измеряем периоды в миллиардах лет, а в годах, но как будет видеть нас компьютер, работающий в пикосекундах? Что произошло в одну нашу секунду? Ничего. Долгая и скучная и медленная жизнь как эволюция. День покажется ему как миллион лет, и наши дни действительно похожи друг на друга.

Итак, откуда происходит восхищение прошлым, тем долгим и скучным периодом? Почему литература нашего времени всегда кажется нам банальной и низкого языкового уровня по сравнению с высокой литературой прошлого? Не из-за самой литературы прошлого, какой она была тысячи лет назад, а именно из-за ускорения нашего времени, которое заставляет нас смотреть на прошлое логарифмическим взглядом. С точки зрения вселенной, прошлое короткое, а будущее длинное, и больше него на порядки величины. Но с нашей точки зрения, прошлое длинное, на порядки величины, а будущее короткое. Почему? Потому что мы не смотрим на это в порядках величины, а в расстоянии прошедшего времени, и тогда настоящее короткое, но если бы мы рассматривали, сколько порядков величины существует во времени самом, сколько планковского времени есть в каждом переносе молекулы белка у нас, и сколько молекулярных времен есть в каждой нашей секунде, и сколько секунд есть в нашей жизни, и сколько длин нашей жизни есть в эволюции, тогда мы бы видели, что нет смысла в рассмотрении длины (точно как в пространстве) а только измерения (и под этим здесь всегда подразумевается порядок величины, измерение величины). В этом смысле, мы просто выбираем смотреть на прошлое в других порядках величины, чем на настоящее (иначе мы не сможем обозреть его все одним взглядом, на горизонте расстояния становятся короче - в порядках величины). Мы смотрим, как наш палец закрывает луну.

Поэтому неправильно смотреть на Большой взрыв как на какой-то момент становления, находящийся далеко во времени, который построил истинные законы природы, а скорее этот момент становления происходит в каждый момент во вселенной, только он слишком быстр, и поскольку температуры слишком низкие, он не проявляется, но кристаллизация законов природы из более высоких и симметричных законов происходит постоянно. Большой взрыв не был особым моментом создания законов природы, а это те же законы природы, которые создаются постоянно - в Большом взрыве создалась только вселенная. То есть, что же на самом деле создалось? Измерения - порядки величины - сами, расширяющаяся вселенная. В начале действительно вселенная была меньше на многие многие порядки величины, но законы были те же законы. Малость вселенной только обнажила их в их глубоком корне, и на самом деле если бы мы могли уменьшить себя достаточно - во времени и пространстве - они бы обнажались перед нашими глазами постоянно и везде. Глубина существует в каждой вещи. Это сущность глубины, которая отличается от расстояния - во времени и пространстве, не потому что она дополнительное измерение, а потому что глубина здесь - это само явление измерений, то есть умножение порядков величины, в противоположность однородности измерения расстояний времени и пространства, через которую мы привыкли смотреть на мир, и отсюда искажения перспективы.

Вернемся к вопросу древней литературы (которая является притчей к вопросу древней культуры). Мы читаем строку стиха из древнего мира, например из Библии, и поражаемся (и чем более ранние поэтические части, например в самой Торе, тем больше мы поражаемся. И поэтические части в Торе древнее её самой - такое ощущение они создают. Почему?). Образы там кажутся нам такими волнующими, именно потому что прошло так много времени, и мы не полностью понимаем язык, и тогда остается у нас какое-то смутное впечатление глубокого замысла, которое происходит из тектонических изменений, которые проходит сам язык со временем, из эрозии почвы под нашим пониманием, так что мы приходим посетить дом нашего детства, знакомый нам, но после геологической эпохи, все кажется нам под густым впечатлением отчуждения, и мы касаемся края границы нашего понимания и узнавания, и проходим глубокий опыт (не как метафора, это сущность глубины). Что же здесь на самом деле происходит?

Языковой оборот, который был обыденным и совершенно привычным в прошлом, и слова в котором уже не совсем понятны, превращается в возвышенный символистский образ, который царапает край границы нашего языкового и когнитивного понимания (изменилось и мышление, и самые обычные образы вещей, и не только из-за изменения повседневной реальности, но из-за сознательного дрейфа и психологических трансформаций). То есть то, что создает самый сильный эффект - это не то, что было написано тогда, а время, прошедшее с тех пор, которое как огромная и искажающая призма, но только через чтение того, что было написано тогда, мы можем видеть её действие. Это не действие тогдашней поэзии, а действие языка и сознания с тех пор и до сегодня, которое мы обнаруживаем через чтение древнего текста, которое является огромным, возвышенным тектоническим изменением, состоящим из бесконечного множества глубинных изменений, и отсюда его огромная и поразительная глубина. Не говоря уже о книге Иова, которая именно потому, что она на немного чужом еврейском, находится на более высоком литературном уровне (смешно). Волшебство - из страны Уц [прим. переводчика: игра слов - страна Уц из книги Иова и страна Оз из сказки]. Библия показывает нам огромное изменение человеческого сознания, и она раскрывает его как духовный археолог, и отсюда её сила, потому что огромная сила - это сила самого изменения и развития. Это просто удивительно, и мы никогда не сможем понять и постичь это до конца, до глубины - и отсюда глубина. Не расстояние создало глубину, а учение, развитие, то есть действие, состоящее из порядков величины во времени, когда каждое большое мега-обучение, в больших порядках величины, состоит из бесконечного множества маленьких и крошечных микро-обучений, в низких порядках величины, и каждый метод выражается на многих уровнях под ним, которые и есть измерения. Через древний мир мы наблюдаем само обучение. И поражаемся.

Сами очень разные измерения изменения сознания, от момента, через день, и до тысячелетия, создают глубину изменения, а не расстояние. Тысячелетие только позволяет еще больше измерений величины. И поэтому если мы точно посмотрим, насколько расстояние во времени влияет на литературную возвышенность, мы увидим, что речь идет о логарифмической шкале, а не о длине. Тысяча лет не влияют в десять раз больше, чем сто лет, и так же десять тысяч лет по сравнению с тысячей. Галактика не поражает в миллиард миллиардов и т.д. раз больше, чем одна звезда. Насколько скопление галактик поражает больше, чем галактика? Поражение - это человеческий инстинкт страха и стояния перед бездной, то есть перед глубиной (и поэтому творение начинается с бездны).

Итак, таков источник силы древнего мифа. Он миф потому что он древний, а не потому что он написан более мифически или литературно. Тот, кто пишет миф сегодня, будет выглядеть как шутка, но через тысячу или десять тысяч лет его миф наберет огромную силу (источник силы самих мифов в реальном времени в прошлом в том, что они были написаны намного после своего возникновения, включая их первоначальное языковое оформление). Итак, откуда приходит глубина? Не от самого расстояния, не от самого накопления изменений, а от разных возможностей изменений, то есть от пространств, в которые язык мог развиваться, и более того - от измерений этих пространств. Мы, находящиеся на определенном расстоянии, только видим пример реализации этих возможностей, который дает нам намек на понимание величины пространства возможностей, на понимание содержащих измерений языка и культуры, а не только их составляющих измерений. Древняя поэзия показывает нам, насколько культура велика, насколько пространство, в котором она действует, огромно в измерениях. Изменение древнего языкового оборота, конкретного, во что-то почти абстрактное и смелое в языковом соединении, которое оно делает (с нашей точки зрения), происходит из-за размера ящика, содержащего эти изменения, которые довольно свободны и не контролируются сверху - и на самом деле создаются в обучающем развитии, которое не только длинное, но и глубокое (то есть большое и в своих измерениях). Книга Зоар является огромной лабораторией для понимания этого процесса, и поэтому она выбрала древний, уникальный, переводной язык. Потому что она пыталась и преуспела в создании мифа в реальном времени, хотя, конечно, её сила сильно выросла с веками (часть силы древнего христианства происходила из того, что оно было переводным, что еврейский оригинал был утерян, и поэтому оно могло преуспеть уже на расстоянии всего ста лет).

Если бы литературное изменение от прошлого было только языковым изменением по своей сути, то оно было бы только накапливающимся и поверхностным, как дрейф мутаций. Но поскольку даже изменение в самом языке по своей сути обучающее, не говоря уже об обучающем изменении в сознании, то разные возможности создают глубины, и поэтому размер измерений является определяющим. Накопление - это накопление обучения, а не изменения. То есть: дело не в том, что со временем становится больше комбинаций, а в том, что есть больше применения методов поверх методов, и больше применения метода к самому себе, снова и снова (не как в комбинаторной алгебре, а как в дифференциальных уравнениях). Поэтому со временем накопление становится все менее и менее случайным, менее мутационным, и все более и более направленным, ведь метод - это своего рода сверх-направление, направление направления (поэтому он как высокая производная), направление направления. Обучение собирает возможности, а не только проверяет возможности, и поэтому есть также сходящаяся эволюция, а не только взрывающаяся, и есть оптимизация, а не только исследование. Поэтому вселенная должна быть конечной с точки зрения порядков величины, релевантных для её компонентов, иначе просто можно было бы проверить все возможности, как в библиотеке Вавилона Борхеса, и не было бы никакого смысла в обучении (не бесконечной с точки зрения самого пространства, как думал Борхес, что возможно это ситуация и сегодня). То, что есть несколько десятков порядков величины, в которых мы находимся, а не миллионы, требует обучения, потому что нет места слишком рассеиваться, экспоненциально. Ведь слабые связи вселенной на её высоком уровне ограничивают мир обучения к центру вселенной с точки зрения измерений величины, и собирают его там. Ты можешь попробовать достаточно возможностей, но не слишком много, и не все.

Каково идеальное число порядков величины для обучения? Возможно, мы сможем ответить на это в компьютерной симуляции, развития вселенных с большим и меньшим количеством порядков величины, чем у нас, или эволюций, или мозгов. Является ли идеальный мозг построенным из большего или меньшего количества порядков величины, чем те, что разделяют между нами и нейронами? И право ли глубокое обучение в том, что важно только количество нейронов (или глубина сети), или важно также количество порядков величины уровней организации между нейроном и целым мозгом, не менее чем важно, сколько слоев есть в сети? (То есть эта глубокая иерархия - это только маленькая часть настоящей глубины, ведь заметим, что эта "глубина" в "глубоком" обучении только поверхностная). В любом случае, это путь к сверхразуму, который не просто брутфорс. Потому что глубина неотделима от обучения.

Тьма над бездною

Компьютер - это тьма. В течение двадцатого века казалось, будто это век физики, и это было центральное развитие, но задним числом уже ясно, что центральная вещь, которая выросла в 20-м веке - это компьютер. К концу века снова казалось, что компьютер - это только введение к чему-то другому, сети, и что это действительно глубокое развитие, и видение будущего большого развития как развития самого компьютера уже казалось анахроничным. И из сети выросла социальная сеть, которая короткое время казалась следующим большим развитием, но потом - сам компьютер вернулся. Машинное обучение - это "возвращение к компьютеру". И снова кажется, что глубокое развитие на самом деле было компьютером.

Чем была сеть? Была ли она соединением компьютеров? Ну, не совсем (только технически, но не по сути). Она была соединением людей с помощью компьютера (и поэтому те, кто считают себя мыслящими, думали, что социальная сеть - это будущее). И даже более того, по своей сути она была соединением компьютеров с людьми. В прошлом каждый компьютер был соединен только с человеком рядом с ним, но теперь ты можешь создать приложение и соединить свой компьютер со всеми людьми, и всем доступно твое программное обеспечение. В отличие от этого, соединение между компьютерами в сети осталось очень примитивным, жестким, с помощью запрограммированного языка, то есть с помощью негибких, защищенных и закрытых протоколов, по очень узкому каналу (который называется коммуникацией и информацией), и каждый компьютер по сути вычисляет отдельно. Не было соединения в глубине, в сущности, в самой обработке, а соединение было слабым. Точно так же, как соединение между людьми может происходить на языке, но это ничто по сравнению с мышлением внутри каждого из них, и они остаются очень отдельными сущностями, и не по-настоящему соединенными: соединение между ними намного слабее, чем соединения внутри них. Это слабая система. И так же соединение между организмами для передачи информации, которое называется полом, это соединение намного слабее, чем соединения внутри каждого организма, которые являются сильными соединениями, превращающими все его клетки в одно тело. Соединения между коммерческими компаниями, экономика, намного слабее, чем соединения внутри каждой коммерческой компании, и так же между государствами и так далее (и даже между культурами).

В отличие от этого, сеть как раз доказала себя как немного более сильное соединение между людьми (и заменила большинство предыдущих соединений) и еще больше между людьми и компьютером, и люди уже не могут без своего смартфона. Поэтому сущность интернета, по крайней мере сегодня, не как система между самими компьютерами. Серфинг в интернете - это на самом деле интерфейс, который есть у каждого человека со всеми компьютерами, подключенными к интернету в мире, и компьютер уже не только личный инструмент, персональный компьютер, а общечеловеческий компьютер. Но речь не идет о по-настоящему глубоком соединении, как соединение мозг-компьютер, а все еще соединение делается с помощью внешней стороны, интерфейса: интернет меньше интер и больше фейс (отсюда успех фейса). Если соединение настоящее, нет второй стороны, а внешняя сторона срастается с тобой - и станут плотью единой.

И вообще, то, что происходит внутри компьютера сегодня - будь то операционная система или интернет или приложение - это не вид мозга или другой умной системы, а огромная бюрократия. И в этой бюрократии другие сайты или разные приложения мало разговаривают между собой, точно в гибкой форме, и любая коммуникация между ними должна делаться с помощью заранее определенных протоколов, по очень фиксированным и узким путям (API, еще вид интерфейса, а не интербрейн). Соединение с помощью порога, то есть языка, и не является глубоким соединением обучения. Но почему так трудно соединить компьютеры в одну систему?

Ну, по той же причине, что было так трудно в истории эволюции соединить клетки в живое существо, или трудно соединить людей в скоординированную систему, см. коммунизм. Даже в нашем теле, где борьба давно решена в пользу сильного плотного и "органического" соединения, очень трудно справиться с индивидуалом, который думает только о себе, что называется раком, или эгоистичным геном. Очень трудно видам животных сотрудничать, и коммунизм хотя и был экспериментом в человеческой природе, но необходимым экспериментом, а не таким, о котором можно было знать заранее, что он провалится. Есть животные в природе, уровень сотрудничества которых таков, что коммунизм бы у них преуспел (у некоторых насекомых это уже случилось). В очень маленьких группах человек действительно сотрудничает, и никогда вопрос не проверялся в действительно больших группах, и не было известно, что там находится ограничение. Задним числом мы понимаем, что "по теории игр" каждому индивиду выгодно быть паразитом группы. Но у большинства животных нет сотрудничества без прямой выгоды даже в маленьких группах как семья, и даже явно расточительным и неэффективным для выживания образом (самцы, которые бросают потомство и убивают чужое потомство, животные, которые совсем не помогают представителям своего вида, огромная трата ресурсов на самцов, которые только дерутся и убивают друг друга, и так далее). Человек действительно показал потенциал к сотрудничеству, ведь речь идет о повторяющихся играх (то есть можно было найти математическое оправдание тому, что коммунизм преуспеет, если бы это преуспело).

В этом смысле, Маркс был прорывным мыслителем в том, что описал с-и-с-т-е-м-у как основу всего. У него система - это то, что определяет понятия внутри неё, подобно языку или парадигме, или всему миру систем в философии 20-го века, а его ошибкой было то, что он выбрал именно специфическую систему, экономическую, и ошибся в её понимании. Если бы он говорил об общей системе, которая может быть национализмом, коммуникацией, религией, языком, культурой (и также экономикой), тогда он был бы важнее Витгенштейна, и он бы сделал прорыв между понятиями индивида (Кант) к понятиям системы, которые устанавливают понимание реальности, а не создаются из неё (Витгенштейн тоже ошибся выбрать одну систему, язык. Но она была достаточно общей, чтобы подходить почти к любой системе, пока не пришла, в иронии истории философии, обратно к мозгу - то есть обратно к индивиду - но именно там было понято, что это не язык, тупица, а обучение). Успех и философская плодовитость Маркса в двадцатом веке происходили именно из того, что он выбрал систему как свою философскую основу.

Еще одна значительная ошибка Маркса - это непонимание отношения между системой и её частями. Маркс выбрал конспирологическое мышление, будто какая-то определенная часть системы контролирует систему. Как будто Витгенштейн утверждал бы, что есть какие-то лингвисты, может быть поэты, которые являются законодателями языка, и заботятся о том, чтобы он служил им с помощью заседаний языкового комитета, как протоколы сионских мудрецов. И если кто-то утверждает так сегодня (и смешно, что есть такие, например в американских левых) то речь идет о марксистском влиянии. Но сущностное понимание системы прояснит, что нет никакой части в ней, которая контролирует её сверху, и что даже сам капиталист является жертвой капиталистической промывки мозгов, которая заставляет его думать, что только деньги важны, и он не тот, кто планирует сверху, как эксплуатировать и промывать мозги рабочим, потому что он тоже внутри системы, и нет того, кто вне системы и устанавливает её. Парадокс системы в том, что возможно, что система как государство выйдет на войну, несмотря на то, что никто в государстве не хочет войны, но каждому выгодно с этим сотрудничать, включая самого правителя, для которого это путь выживания, несмотря на то, что он этого не хочет. Система сделает то, чего ни одна часть отдельно не хочет, чтобы произошло.

Кто превратил Маркса действительно в системного, и это действительно случилось только в 20-м веке, была Франкфуртская школа, которая поняла, что капитализм - это культура, и обобщила культуру до системной идеи. Если бы у Маркса было более глубокое системное понимание, он не был бы в ужасе от системы, которую он обнаружил, экономической, и не воображал бы её тем, чем она не является - то есть органической системой. Слишком тесные связи, которые он видел в системе, которую он ненавидел (например, контроль и программирование мышления), заставили его создать зеркальную систему против неё, которая тоже запрограммирована и спланирована, и поэтому не может работать.

Задним числом, Маркс выбрал неправильную систему. Сегодня системы, промывка мозгов которых самая ужасная и грубая - это государство, СМИ, политика, и они те, которые тратят людям мозг на ложное сознание. А системы, промывка мозгов которых более тонкая и скрытая, как культура секса или культура денег, причиняют меньший вред человеческому сознанию, и меньше споров и разногласий и отсутствия сотрудничества - потому что они соединяющие системы, а не разделяющие как те. Они предоставляют людям соблазны, а не идеологию. Они более слабые, и менее имеют механизмы контроля. Они больше похожи на сеть, и меньше на компьютер, больше похожи на мозг, и меньше на тело. И отсюда их сила и адаптация как систем обучения. Итак, является ли компьютер на самом деле устаревшей системой, потому что она запрограммированная система, и на самом деле его сила меньше, и так же потенциал его развития?

Нет, потому что следующий этап будет создать действительно сущностную сеть компьютеров, с глубоким соединением между ними, и речь не о суперкомпьютере или распределенном, а о рассеянном компьютере. С машинным обучением, и с сетевым обучением машины, открывается потенциал для новой системы компьютеров, в которой связи между ними не узкие языковые, а обучающие и глубокие. Сегодня каждая сеть обучения говорит в основном с собой, но в будущем - в экономической модели мышления за плату - можно будет соединить много специализирующихся функций, каждая из которых умна очень узко, в специфической задаче, в целую сеть способностей, работающих в настоящем сотрудничестве. И здесь проблема безопасности, она же проблема паразита и рака, задержит создание более открытой сети, но проблема решаема. Огромное множество глубоких сетей сможет начать соединяться в сеть мирового мозга, которая будет работать точно как мировой интернет, когда если у кого-то в мире есть определенная способность - она доступна всем (и на этот раз речь о когнитивной способности компьютера). Люди могут только разговаривать между собой, и не могут по-настоящему думать вместе - то есть соединение подчинено языку - а компьютеры действительно смогут учиться вместе. Тогда компьютер поставит совершенно другой вызов человеку, и человек будет вынужден по-настоящему столкнуться с духовной внутренностью компьютера - которая есть тьма.

И хорошо бы это был конец.

Почему секс снижает насилие?

Почему нередко самыми большими врагами особи определенного вида в природе являются именно представители его же вида (это вовсе не человеческое явление, и на самом деле оно гораздо менее серьезно у человека, чем среди других хищников)? Почему эта неэффективность выживает (например, убийство детенышей), и действительно ли это неэффективность, то есть растрата, происходящая из-за разделения системы (на игроков-организмов), которая всегда скатывается к неудачному равновесию теории игр, в своего рода трагической неисправности? Какова системная роль зла и насилия, например, льва? С "системно-языковой" точки зрения, ответ - это равновесие.

В экономике и теории игр, и климате, и экологии, и биологии, и теории сетей (например, поток в транспортной сети) и языке, и международных отношениях и так далее - то есть в системных областях - равновесие обычно имеет положительное значение. Потому что это легкий способ понять систему - в ее статической форме. К чему она сходится. Язык согласован, цены приходят к равновесию и становятся согласованными, международная система избегает войн, и экология "сохраняется". Положительная роль злого льва - это регулировать систему, создавать отрицательную обратную связь с овцами, и тем самым поддерживать ее стабильность, как можно больше механизмами парализующей обратной связи (это также величие демократии, суть которой в том, чтобы не дать одному человеку слишком усилиться, отсюда разделение властей и политический пат). Механизмы положительной обратной связи опасны, потому что они приводят к выходу из-под контроля и экспоненциальному взрыву, в отличие от равновесия, которое является естественным состоянием системы, то есть благом.

Однако - равновесие и есть зло. Потому что оно останавливает обучение и развитие, и его истинное имя - стагнация, или энтропия. С точки зрения обучения, а не языка, лев вносит вклад в систему именно своим постоянным давлением против застоя эволюции, против равновесия и экологии, потому что он создает постоянное эволюционное давление, в соревновании между преследователем и преследуемым и в гонке вооружений между защитой и нападением. И так же ужасное поведение самцов - против других самцов, против самок и против детенышей. Плохая и жестокая конкуренция создает постоянное давление внутри самого вида, которое заставляет его не деградировать, а вести постоянную гонку вооружений. А виды, у которых нет внутреннего или внешнего эволюционного давления - это те, которые деградируют и вымирают, когда приходит кризис, нарушающий их удобное и привычное равновесие.

Величие человечества - это сексуальная гонка вооружений, то есть ненасильственная, из-за исключительного сексуального безумия человека, у которого нет брачного сезона, потому что он всегда в течке. Человеческие самцы ищут престиж и постоянное нахождение благосклонности у самок, а не убийство других самцов, и особенно они стремятся к красивому имуществу, которое любят женщины. И они, конечно, тоже украшают себя. Сексуальная гонка вооружений создала гонку вооружений к красоте. Вопреки самооговору (который происходит именно из этого!), человек - вид значительно менее агрессивный, чем другие хищники, и основное его насилие - межгрупповое, в отличие от внутригрупповой агрессии других. Убийство детенышей или внутри стаи - это немыслимая вещь. Даже культуры, прославляющие убийство - это потому, что оно красиво в их глазах, то есть красота является истинным механизмом. И конечно, это доминирующий эволюционный механизм человека, подобно многим птицам. И красота - это не только симметрия - и не равновесие - но содержит элемент внутреннего развития, то есть обучения. Красота всегда менялась - это не современное явление - и не была постоянной ни в одной культуре. Красивое - это движущаяся цель, и главное его определение - это способность быть и целью, и движущейся, в отличие от идеала. Цель знания в том, чтобы не знать - и в сексуальном смысле тоже. Нет конца бесконечности.

В современном мышлении и науке мы отдалились от аристотелевской цели, потому что ее фиксация вне системы кажется нам циклической, и лишенной объяснительной силы, и обладающей почти метафизическим качеством (и увы, анти-секулярным). Это неподвижная цель, и поэтому некрасивая. Но идея цели внутри системы, внутри развития например, это идея, которой нам не хватает. Хотя цель - которая является организацией системы к чему-то - не фиксирована где-то там, но внутри системы существует внутренняя организация, "к" - без того, к чему организуются. Если так, то в чем разница между этим и целесообразностью без цели Канта? Само понимание того, что и сами идеи подчиняются красоте. Что и Кант убеждает, потому что он красив (и подлежит суждению!). Мы учимся, что это красивая идея, и не существует мышления без обучения (мышление - это вторичное явление к явлению обучения, которое является базовым, под мышлением). У нас вообще нет внешнего к обучению, и поэтому красота не происходит из отрыва от цели (которая снаружи. например от интереса), а она сама является внутренней идеей, которая является частью обучения. Обучение определяет, что считается красивым, что интересно, то есть что является интересом. Вначале обучение находится внутри системы, но оно захватывает систему, которая в конце концов находится внутри него. Оно уже не сидит на фундаменте системы, а само, в своей зрелости как идея, является фундаментом, на котором сидит система. И тогда цель - это внутреннее явление, которое только проецируется наружу, отсюда ее метафизический аромат, как будто она существует вне системы и организует ее с помощью нитей, которыми она тянет ее снаружи. Нет, эти нити - только ее собственные проекции на горизонт.

Мессианская идея, например, это не апокалипсис, то есть определенный конкретный сценарий, цель истории, которая сидит в конце времени и ждет, как это было понято в христианстве, а мессианство - это мощный внутренний религиозный двигатель в настоящем, стремление за пределы конца времени, которое внутри времени (в отличие от личной мистики, которая вне времени). Мессианство является частью механизма религиозного обучения, отсюда его жизненность, как создающего организацию к... (тому неопределенному, той области интереса, которая только намекается) - в настоящем. И эта организация и есть мессианство. Другой пример: мы не утверждаем, что вселенная построена и организована для создания жизни и сложности и обучения, например в предварительном планировании, извне, а что стремление к жизни и развитие сложности и методы обучения - это сама суть ее организации. Они внутренняя сущность самой организации (это не объяснение и не описание, а понимание, и даже - углубление). Математика не была спланирована сверху так, чтобы выйти красивой и совершенной, а сама математичность - это эта красивая организация. История не была спланирована для экономического и научного прогресса например, а само это продвижение и есть история. Искусство не стремится к красоте, а красота лежит в основе явления искусства. Мозг не организован для обучения, а обучение организует мозг. Оно вообще создает идею "к". Целесообразность происходит из самого обучения.

Человечество открыло красоту, потому что человек - это обучающееся существо, и поэтому его интерес - это движущаяся цель. Это не сами новые женщины (или новые теории) привлекают, а сама новизна вызывает притяжение, потому что она часть механизма обучения. И если это пустая новизна, то есть оторванная от обучения, тогда она менее привлекательна - потому что она менее новая. Обучение, как и любая философия, определяется в конечном счете с помощью себя, но как и любая философия, его сила не в логике, а в способе, которым оно по-новому организует мир. То есть: в разном способе, которым выглядит обучающаяся вселенная от языковой вселенной. В языковой вселенной система - это оправдание системы, и определяется из себя, а в обучающейся вселенной развитие системы - это оправдание системы, и это развитие определяется из себя. И это причина того, что это не просто пустое развитие, а обучение (из самого акта определения, то есть структурной организации).

В отличие от идеи развития как такового, которая указывает на продвижение без внутреннего направления, идея обучения построена на внутренней направленности, которая не только продвижение, но и накопление, то есть расширение и углубление. Это не только измерение изменения и внешней организации системы, как в развитии в каком-то направлении, а измерение внутренней организации. Развитие само по себе может быть внутренним, но оно не происходит из внутренней системы организации развития, а если да, то нет разницы между ним и обучением, и речь идет только о семантической игре. Если так, то обучающаяся цель всегда временна и не постоянна, и происходит из текущего внутреннего состояния системы, но она существует как принцип организации, и это направленность (как мужчина, который организован к женственности, а не обязательно к женщине. И как пример, который является организующим принципом к чему-то, чему он только пример). Обучение - это стрела наружу, но это внешнее не находится снаружи (как в обычной цели), а внутри. В отличие от просто развития, действительно существует принцип организации, действительно существует стрела, только она не существует где-то там, заранее, а само использование стрелы - это часть обучения.

Эволюция может учиться без заранее заданного направления, но не может быть эволюции как обучения - без направлений. Не нужно направление извне, но без внутреннего использования направлений нет обучения, а только просто дрейф, который в конце концов застрянет в каком-то равновесии, пока не придет катастрофа и не выведет его оттуда. Это системное видение, согласно которому вообще непонятно, почему есть эволюция, и тем более - как обучение. Потому что нет механизма внутренних направлений, а только реакция на внешние ограничения. Что ж, неверно, внутреннее ограничение - самое сильное: конкуренция внутри вида, стремления внутри особи, внутренние стимулы, а не реакция на внешние стимулы, возможности внутри генома, а не ограничения на организм, страсть - а не удовольствие или груди. Возможно, вместо того чтобы называть это целесообразностью без цели, следует называть это целесообразностью без внешнего (Кант никогда не освободился от ноумена, то есть от самой внешности).

Заметим: все хорошие системы работают очень далеко от равновесия. И все плохие системы работают очень близко к равновесию. Хорошие системы движимы внутренне, а плохие системы движимы внешне и функционируют как регулирующий контейнер. Одни учатся - а другие воспитывают и дисциплинируют. Это была философская ошибка с незапамятных времен: мысль, что организация означает структуру, то есть статичность, и предпочтение постоянного и вечного перед изменчивым, который всегда воспринимался как хаос, а не как постоянное действие организации: обучающееся.

Итак, обучение предлагает другое видение, анти-равновесное и про-эволюционное, согласно которому правильно построенные системы всегда должны быть вне локального минимума, точки равновесия или естественного состояния, и удаляться от любой сходимости к границе - от любой точки - и убегать к линии и пространству, то есть к горизонту. Так, например, построены наука и экономика и литература (язык является плохой моделью для системы не потому, что он не развивается, а потому что его согласованное и по природе ненаправленное развитие слишком медленное и застрявшее, и не является его выдающейся характеристикой. Это игра, склонная к равновесию). И так должна была быть построена и философия.

Хорошая философия - это не рамка мышления и сильная структура, а именно шаткая структура, которая создает идейное развитие и продвигает философское обучение. Сильная философия была у нас в средние века, и сегодня философия тоже слишком сильна, отсюда их связь со слишком сильными институтами (религиозным истеблишментом, академическим истеблишментом). Занятие жесткой логикой - это праотец философской деградации (и его можно видеть и в схоластике, и сегодня в аналитической философии), потому что логический метод является выводным, а не обучающим. И так же академическая ученость - в отличие от обучения. Обучение более целенаправленно, чем причинно, то есть смотрит вперед, а не назад, бросает себя наружу, а не навязывается изнутри, а только движется изнутри (это разница между движением и причиной). Логическая причина механическая и упорядоченная, а обучение органическое - и всегда в беспорядке, всегда в неэффективности, далеко от любого равновесия, которое является идеей, призванной успокоить и усыпить нас, и помочь нам избежать столкновения с запутанной динамикой постоянного изменения системы, которая создает ее сложность - и не как беспорядок, а как постоянную (причастие) организацию (наречие), а не как одноразовое построение (то есть: ее обучение). "Структура" - это философская иллюзия - нужно организовывать и организовывать систему заново все время, как стены, которые если не укреплять и не менять и не добавлять к ним, защита города рухнет. Нужно постоянное эволюционное давление, чтобы мозг или геном или идеи не деградировали. Знание не является объектом и мышление не является объектом, и если не учиться и не практиковать, нет мышления. Обучение - это армия обороны для философии. Только оно позволяет философии создавать и поддерживать абстрактные структуры. И все мы учили его.

Поэтому, с точки зрения обучения, базовое понимание экологии динамично, в отличие от статического понимания языка, которое приводит к "сохранению окружающей среды", когда обучение - это "продвижение окружающей среды". Отсюда также следствие для климатического кризиса как возможности, с эволюционной точки зрения, которая как раз хороша для природы, но плоха для человека (и в этом ее проблема!). Львы красивы и обладают внутренней гармонией не потому, что они достигли какого-то равновесия-локального-максимума, идеальной эффективности как идеально сбалансированной машины хищничества, то есть какой-то цели, и исчерпали обучение, а именно потому, что они находятся в середине своего эволюционного процесса, и не застыли на месте, потому что на них оказывается постоянное давление охотиться лучше, потому что и добыча совершенствуется. Поэтому их тело постепенно организуется и совершенствуется в направлении текущего направления в гонке вооружений, и мы даже видим их в сравнении с другими животными - которые находятся в процессе развития в других связанных направлениях (как тигр, и даже газель) - в середине размаха их развития, их тело намекает на его направление. Если бы мы видели льва из будущего, нынешний лев казался бы неуклюжим и уродливым, как динозавр. Нынешний лев не показывает нам идеал, а указывает нам направление (отсюда его красота. Идеал и идеализм - это китч). Он оказывает давление к изменению и реагирует на давление к изменению, то есть весь сформирован изменением, а не стабильным состоянием. А равновесие, как в физике, это тепловая смерть системы, то есть самая скучная и однородная и неинтересная форма без развития. Смерть - это равновесие, а жизнь - это успех в поддержании неравновесия в течение долгого времени. И так же в культурах, в искусстве, в технологии, и даже в письме. Равновесие - это конец.

Мудрость бейгла и кто сдвинул дырку в моем сыре

Какая самая базовая форма в природе? Кажется, это философский вопрос, который нельзя было задать со времен греков. Но современная физика снова позволяет его задать. Прежде всего, мы видим, что ответ, казалось бы, сильно зависит от измерений. Является ли базовой формой точка, как в элементарной частице, или линия, как в сети, или петля, как в теории струн, или мембрана (в продолжении теории струн), или диск или круг (как в видимой материальной вселенной), или сфера или круг более высокого измерения (как вселенная), и так далее. То есть: количество измерений кажется более базовым вопросом, чем вопрос базовой формы, потому что базовая форма, как круг или окружность, имеет разные выражения в разных измерениях. Но именно это и показательно: количество измерений только создает разные выражения для той же базовой, круговой формы.

Итак, является ли круг основой? Из топологии видно, что это не так, а самая базовая форма - это дыра. И это также прогноз важности черных дыр, когда вселенная будет все больше и больше пониматься как определяемая своими дырами, как в топологии. Продолжения теории струн в мире элементарных частиц смогут заниматься дырами все более и более высоких измерений, а не только петлевой дырой (струной) или мембранами рукавов. То есть базовая идея струн не в том, что одно измерение (линия петли) является основой, вместо нульмерной точки - и оттуда мы уже продвинулись к двум измерениям (мембрана) и далее придем к трем измерениям, и так далее - а в том, что дыра в петле является основой. Потому что мы говорим о формах, которые обитают в измерениях выше, чем их собственные измерения. То есть: в отличие от форм в видимой материальной вселенной, где трехмерная форма обитает в трехмерности, и вселенная выглядит как трехмерный ящик, мембрана отличается от двумерной поверхности тем, что она содержится в более высоких измерениях, и струна отличается от линии таким же образом. И в таких случаях, мы узнали из топологии, что дыры в разных измерениях являются основой для формообразования.

И если дыра является основой, то это имеет глубокие последствия для того, кто мы, и для самой глубины. Прежде всего, женщина является базовым человеком, а не мужчина. Кроме того, дыра - это то, что создает внутри системы. Восточная философия, которая дает место небытию не меньше, чем бытию, нетологии, а не онтологии, должна интересовать нас больше. С помощью отрицательных атрибутов, сам Бог будет понят как дыра - бесконечная дыра. И так же смерть, которая будет понята как дыра жизни, а не как ее конец. Холокост как дыра в истории, и красота как дыра в восприятии, и мессианство как дыра в будущем, и сам обучающий интерес создается из дыры. Карта знания уже не будет искать неизвестное вне себя, а в дырах внутри себя. Поэтому речь не об открытии или изобретении, а об обучении: внутреннем заполнении. Мозг не расширяется и растет, а заполняет свои полости, и душа учится с помощью правильного забывания. Государство измеряется количеством дыр и внутренних пустот, которые оно создает для обучения, и их размером (например, экономика), и преимущество демократии в том, что она более полая, и это также преимущество вселенной: пространство. Кроме того, и возможно это была ошибка на всем пути, конец - это не граница, а дыра

Заголовок

Продолжение

Культура и литература

title: Бесконечная статья - Сумерки державы

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Бесконечная статья - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/culture&literature82" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/sof.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Бесконечная статья

Еще, еще и еще: падение последнего мужчины и восхождение бесконечной женщины. Философ пишет без конца

Автор: От А до Я

От философии к софилии: от любви к мудрости к мудрости любви  (источник)

Бесконечность
есть стремление
к концу

(-Поющий каббалист)

Эта статья предназначена не для читателей - а для писателей. Она должна быть последней статьей - и поэтому это статья без конца. Каждый желающий может добавить к ней еще один фрагмент, и она открыта для всех членов нетанийской школы. Нет границ, нет ограничений, только: еще.

Вор, превзошедший учителя: почему Ишай Меворах более вдохновляющий, чем Лакан?

Нередко обнаруживаешь, что подражание лучше оригинала, и именно неоригинальный мыслитель или писатель, который только находится под влиянием и переводит и передает от кого-то - становится больше того, у кого он украл. Как происходит этот процесс? Ведь мы ожидали бы, что вор будет лишь мутным и по сути лишним отражением, своего рода применением в определенной нише великого мыслителя, что он неизбежно малый мыслитель. Почему еврейский Лакан больше оригинального Лакана? Именно потому, что вор менее сложен, чем Лакан - он более глубок. В своей простоте он очистил его от второстепенного и оставил главное. В своих писаниях Меворах не такой великий мыслитель, как в своих лекциях на YouTube (как и его учитель, рав Шагар [примечание переводчика: известный религиозный мыслитель], в его письме есть что-то китчевое и романтическое, что не является его искусством, а его учением, и он лучше выражается именно устно). Красота и глубина создаются именно благодаря одеяниям идей, и здесь огромное преимущество Мевораха как сына еврейской культуры, самой многослойной из всех. В то время как континентальный оригинал занят какой-то рефлексивной спиралью, не глубокой, а якобы глубокой - и неинтересной - которая пытается создать интерес и сложность с помощью усложнения, то есть применения одного и того же метода снова и снова к самому себе, Меворах успевает создать глубину (не сложность!) с помощью покрытия и облачения идей в канонические тексты и учения и толкования и истории и практики (!), и здесь раскрывается огромная красота (в лучших традициях каббалы). Потому что этот метод и есть эстетический, художественный метод, который облачает абстракцию и укореняет ее в конкретном, и удаляет ее от пустой болтовни в воздухе, характерной для философии, которая пытается быть методом без содержания - общим методом, а не конкретным содержанием. Если Жижек берет Лакана и облачает его в популярную культуру медиа, то есть поверхностную культуру низкого уровня, Меворах делает с Лаканом милость и облачает его в эзотерическую еврейскую культуру - одну из двух высочайших в мире (вторая - греческая).

Ведь и сам Лакан был таким вором, который в сущности сделал Витгенштейна для Фрейда. Ведь Фрейд уже был почти устаревшим для своего времени, поставив индивида и его восприятие и ограниченность (подсознательное) в центр, и поэтому принадлежал к кантианской парадигме. А Лакан взял психоанализ и попытался перевести его в следующую парадигму, системную парадигму, парадигматическим примером которой является язык. По сути, поздний Витгенштейн и есть этот единственный принцип: язык - это система. И в системе важно не части, а целое, структура, отношения. Например: не индивиды - а сеть, не вершины - а связи между ними, не организмы, а экология, не локальные влияния, а системные и холистические влияния (стратегический РаБаТ [примечание переводчика: военный термин]), не отдельный читатель важен, а культура (культура - это не способ обогащения индивида, как в романтическом видении, а наоборот). "Взгляд" Лакана по сути является взглядом системы на индивида, который является его положением в системе, в картине. Но Лакан, как психолог, не может оторваться от индивида и кантианского мира, от я и его восприятия, и поэтому он находится на полпути между сменами парадигм, застряв одной ногой на каждом континенте, и все время закручивается неинтересным образом о том, как взгляд системы влияет обратно на я и его восприятие (отражение зеркал). Он не смог полностью перейти к системному пониманию, где индивид не важен и не центр смысла и поэтому он не вопрос, а вопрос - это смысл системы - "внутри системы" (что является само собой разумеющимся для философии обучения - системы - и поэтому она никогда не утруждала себя определением этого абстрактного понятия, принадлежащего предыдущей парадигме и определяющего ее, и намеренно выбрала самое общее слово, а не пример, как язык). В такой системной парадигме психоанализ индивида не важен, а важен психоанализ системы, например самого языка или культуры (у Жижека - западной низкой, у Мевораха - еврейской, и можно было бы подумать о таковой высокой западной культуры или греческой, вслед за Фрейдом). Даже когда Лакан пытается это сделать и найти системе подсознательное, он должен касаться этого через фигуру, Большого Другого, и он действительно понимает, что такого нет, но это похоже на мышление о Facebook через Цукерберга и утверждение, что он не конституирует сеть. Даже фиктивный индивид все еще индивид, и даже отсутствующая фигура все еще фигура. И это самое далекое место, до которого Лакан дошел в системной парадигме (хотя она предшествовала ему на несколько десятилетий), как отрицательное утверждение о том, чего нет, и о недостаточности предыдущей "перцептивной" парадигмы (в стиле Канта, и отсюда - идея Реального порядка, как ноумен), а не с помощью прямого занятия системной парадигмой (то есть он занят системностью перцептивного, в то время как такой мыслитель, как поздний Витгенштейн, восхищается своим открытием системной системности... то есть: открытием системной герметичности ее, как источника смысла, достаточного для себя, что проявляется, например, в идее значения как использования или в языковой игре, определяющей саму себя).

Конечно, и сам Фрейд украл у Ницше (и облачил его в греческие мифы явно и еврейские тайно), и поэтому был красивее его, и Ницше украл у Гегеля и был красивее его (и облачил его в свои собственные мифы, как Заратустра и вечное возвращение), а сам Гегель облачил в христианские мифы (Троица и так далее). Поэтому то, что определяет красоту того, что ты сделал - это именно сила материалов, в которые ты облачаешь, а не оригинальность облачаемой идеи. И поэтому литература может быть намного красивее философии, и вершина художественного облачения - в поэзии, искусстве с наибольшим количеством одеяний, которая редко является оригинальной мыслью. Мы здесь тоже облачили абстрактную идею в образы Лакана и Мевораха. Но то, что позволяет иудаизм - это облачение более далеко идущее, чем в искусстве, например: прямо в форму жизни. В силе действующей и повелевающей в мире - и в обычаях и праздниках и историях и возвышенной литературе. И поэтому облачение Мевораха является именно эстетической вершиной, даже если не философским новшеством. Меворах просто (и в простоте) говорит: посмотрим на картину, на систему, и раскроем самую скрытую и подрывающую истину ее, и меньше интересуется закручиванием и индивидуальным переживанием, потому что он анти-романтический мыслитель (и в этом: анти-шагаровский, который все еще был больше занят индивидом, чем религией как системой. Мевораху не важно, будешь ли ты лично религиозным, и он не воспитатель). То есть Меворах уже системный мыслитель, находящийся глубоко внутри витгенштейновской парадигмы, на которую тоже уже пал жребий. В этом он продвигает иудаизм существенный шаг вперед, далеко за пределы кантианских/гегельянских мыслителей, которые доминировали в ее теологическом мышлении в двадцатом веке. И конечно, у самого Лакана нет культурной классики такого же уровня, чтобы облачиться в нее, кроме самого Фрейда, к которому он возвращается, и может быть также нестрогой и необязывающей западной культуры. Поэтому французская дерзость всегда будет на значительно более низком эстетическом уровне, чем еврейская. Потому что она более произвольна, потому что она менее определенна. Поэтому она более общая и абстрактная - и менее художественная. Инструменты хуже. Точно так же, как художник, работающий в парадигме модернистской живописи, не может достичь силы художников барокко и ренессанса, обязанных источникам. И его картина неизбежно будет более небрежной, то есть произвольной. Поэтому трагедия является высшей формой в литературе, потому что она облачает самое абстрактное содержание в самую необходимую форму в самом конкретном случае (не только в далеком прошлом, но посмотрите на последних великих: Фауст, Преступление и наказание, Процесс - трагедия, катарсис которой именно отсутствие катарсиса, или у Агнона бешенство и проказа. Во всех них присутствуют гибрис и трагическая ошибка и горькая судьба и прочие признаки).

Ведь все думают, что греческая культура и еврейская культура - и их основополагающие произведения (Танах [примечание переводчика: еврейская Библия], Гомер) - являются примерами источника, то есть первичных и оригинальных произведений. Но каждый, у кого есть литературное чутье, ясно видит греческие влияния, например, в Библии. Это не значит, что писатель обязательно читал Гомера, но он знал и имел дело с формой эпоса и его идеями. Ведь ясно каждому, кто читает книги Судей и Самуила, что вся эта чуждая Библии идея героев (Самсон, Голиаф, герои Давида) заимствована и украдена из филистимлянской греческой культуры, и что Саул не случайно первый трагический персонаж в Библии. Единственное предыдущее место, где есть героизм группы в войне - это Авраам (и там тоже ведь есть филистимляне). Затем мы видим, что автор историй об Ахаве и Илии заимствовал у Саула трагическую идею, и здесь Библия достигла своей трагической вершины, а от Илии была украдена и трагическая история Ионы, которая уже является полным еврейским усвоением трагической идеи, где герой не человек высокого положения (например, царского рода или связанный с двором), а его величие - это его трагичность (!), не говоря уже о трагическом отказе Иова. Так Библия реализовала теологическую глубину трагедии гораздо больше, чем сами греки. С другой стороны, по временному предшествованию идей Исайи видно, что иудейский дух повлиял на греческую философию в превращении идолов в более символические, даже если речь идет о более косвенном влиянии, и там мы снова видим, что греки пошли гораздо дальше в тенденции анти-идолопоклоннической абстракции, чем сама Библия. На самом деле, кражи - это не литературное явление постфактум или позднее, принадлежащее временам, когда уже была прямая коммуникация и влияние, а не существует литературы как явления без кражи. Потому что литература - это противостояние. Противостояние между Грецией и Иудеей началось с их начала, еще с финикийского письма. Оно стоит в корне их подъема и даже их одновременного падения, ведь мы также видим их взаимный упадок, когда тем, кто положил конец и Танаху как литературному жанру и библейской культуре, и греческой культуре, был Александр Македонский (и поэтому персидская Эсфирь - последняя книга в Танахе, а книги Маккавеев - это драматическое падение уровня). Его завоевание Востока было величайшей культурной катастрофой в истории и положило конец классическому этапу в обеих величайших культурах. Эллинистическое разложение и разрушающие греческие идеи вызвали долгое молчание переваривания, в конце которого вышел другой иудаизм, талмудический, который является гораздо более фрагментированной культурой и уже не может написать одну большую монистическую книгу и историю, как монотеистическая Библия. Это пост-классическая литература (пост началось не с модернизма) споров и школ и высказываний и фраз и афоризмов, как можно видеть в Пиркей Авот [примечание переводчика: трактат Мишны]. То есть, когда трение было на расстоянии влияний и краж, пока еврейский и греческий центры сохранялись, оно было плодотворным. Но когда эллинизм осуществил слияние между Востоком и Западом, точно как универсализм и глобализм сегодня, результатом было именно размывание и разбавление (то есть: отсутствие противостояния), которое происходит от прорыва границ - и разрушения центров. Единственная часть, которая продолжала процветать некоторое время - это наука и математика, до Архимеда, точно как в наши дни литературный упадок уже произошел, но точные науки продолжаются, до стадии окончательного разрушения - инженерного. Как в древней Греции - локальность создает стиль. И греческое разделение, географическое по происхождению, создало понимание идеи стиля - эстетики. Потому что когда было много примеров стиля в одной культуре, возникло осознание самого стиля. А эллинизм был глобализмом древнего мира.

Поэтому мы видим сегодня упадок философии с глобальным смешением и перемешиванием, которое не позволяет школам и противостоянию, то есть соперничающим методам. Системный анализ видит только одну большую систему или рост гигантских систем и не различает парадигму после системной, которая делает таких мыслителей, как Меворах и Лакан, устаревшими. Если системное видение - это экологическое видение, то видение обучающей философии - это эволюционное видение. Оно уже продвигается за пределы системной идеи и видит мир обучающих динамик и возможностей развития системы как центральный вопрос, когда оно все больше отрывается от системы, и в будущем станет обучением самим по себе, когда система - это его само собой разумеющееся, и поэтому уже нет смысла определять ее (даже у нетанийца). Этот мир обучения все еще нуждается сегодня в системе, потому что каждая парадигма может перепрыгнуть к следующей парадигме только с помощью прыжка от предыдущей, иначе она теряет всякий контакт с конкретным и смыслом и становится разговором в воздухе. Никто еще не проложил нам путь, и обучение должно строить на существующем. Но по мере его продвижения вопрос сосредоточится на динамике самого обучения и на его методах и направлениях, как центральном мире смысла.

Мы видим здесь классический метод философии: превращение действия в объект. Например, коммуникация между индивидами становится сетью. Или совокупность действий между организмами становится экологией. Пока философская парадигма жива, она видит себя как действие, а предыдущую как объект. Например, язык превратил действие восприятия Канта в объект (например, объект восприятия: слово или картина). Точно так же, как Кант в свою очередь взял динамическое я, чье мышление было "действием" у Декарта, и превратил само это действие в объект, например в восприятие в категории, а само я превратил в объект под названием субъект. Так философия обучения превратила действие системы Витгенштейна, например использование слова, в объект. В часть структуры системы. Вычисление является частью структуры, над которой работает обучение, и так же формы дискурса, или само мышление, или построение языковой игры, или ее изобретение. И так в будущем само обучение, которое сегодня воспринимается как действие над системой, превратится в мир объектов, например в методы и направления. От динамики к камню - это философская объективация. Точно так же, как в математике функции становятся математическим объектом сами по себе, а затем функции над ним становятся объектом сами по себе, и так далее. Действие в группе становится структурой группы. Поэтому обучение воспринимает себя как действующее и активное над пассивной и подвергающейся действию системой, точно так же, как каждая философская парадигма делала с предыдущей, и тем самым окаменяла ее. Если сеть была динамикой между вершинами, то обучение - это динамика над самими этими динамиками, то есть динамика над связью в сети, как в обучении в нейронной сети. Сегодня мы воспринимаем само действие нейронной сети как вычисление, а стадию тренировки и обучения как стадию, которая меняет сами эти связи, например создание новых связей или изменение силы существующих, или их удаление. Витгенштейн воспринимал действие языковой игры как конституирующее, а сегодня мы воспринимаем конституирующее действие как изменение правил игры, и пути и методы, которыми меняются правила игры (а не - игра изменения правил игры, потому что само это изменение уже не воспринимается как что-то, что идет по правилам, а по методам и обучению. То есть изменение уже не воспринимается само как система и как игра, а как развитие и совершенствование и построение). И так философия идет и превращается в многослойную башню действий, ставших понятиями, то есть она переваривает все больше и больше из динамического мира в структуру. И поэтому она становится все выше и выше, то есть занимается мета. Точно как математика, где уровень абстракции постоянно растет, но никогда не может полностью оторваться от конкретного, и поэтому должна превратить каждый уровень в конкретный математический объект, со всеми структурами и доказательствами, касающимися его, прежде чем она поднимается на следующий уровень абстракции действий над этим объектом. Это метод абстрактного мышления. И поэтому его можно найти также в юриспруденции и в Гемаре [примечание переводчика: часть Талмуда], которая является третьей абстрактной дисциплиной (из трех. МФЮ: математика, философия, юриспруденция).

Во всем этом есть немалое сходство с тем, как сама физика строит мир. На самом деле физика создается потому, что есть встречи между непрерывным (анализ и динамика) и дискретным (дискретное и алгебраическое и числовое), на многих уровнях и порядках величины вселенной. Иногда есть теоретическая тенденция, согласно которой вселенная по своей сути непрерывна, например в квантах она только становится дискретной, с помощью вероятности, а в термодинамике с помощью вероятности она становится непрерывной обратно (от молекул газа к газу), и так далее. И мы видим, что и нейрон - это механизм для превращения непрерывного в дискретное с помощью вероятности стрельбы, а затем сеть превращает дискретное действие своих компонентов в непрерывное действие ее самой. С другой стороны, существует атомистическая тенденция, например такая, которая видит саму квантовую механику как состоящую из дискретных сущностей, а вселенную как своего рода вычислительную сеть, которая только издалека кажется непрерывной. И конечно, тайна - во встрече между непрерывным и дискретным, которая происходит и физически (например, в черной дыре или в большом взрыве), и математически (и действительно самая глубокая математика, как гипотеза Римана или гипотеза континуума, находится во встрече между непрерывным и дискретным), и отсюда потенциал математики разгадать тайны вселенной и существования, а не только как игры (языка, как у Витгенштейна).

Теперь заметим, что непрерывное по своей природе похоже на динамическое действие, а дискретное по своей природе похоже на структуру объектов. Переход в нашем собственном мозгу между непрерывными качествами, как эмоция и зрение, и дискретными структурами, как язык и вычисление, сам является нашей великой тайной (которая заменяет в наши дни переход между духом и материей, который стал для нас тривиальным, когда психофизическая проблема потеряла свое жало из-за прогресса неврологии и вычислительного мира). Поэтому философия - это переход от динамической стороны к дискретной стороне, и это сущность абстрактного мышления: брать динамические и не очень хорошо определенные действия мышления и классифицировать и определять их как конкретные определенные структуры мышления. Превращать мышление в объект. Например, дихотомия - это построить что-то в форме разделения между двумя. И тогда абстрактное мышление склонно брать все и делить его дихотомиями, потому что структура существует и можно вложить в нее все, и особенно бороться со всякими уклончивыми и неточными серыми континуумами, то есть с мягким мышлением, и превращать его в жесткое мышление. А искусство - это точно обратное действие, брать абстрактное мышление и структуры идей и перцептивные разделения и облачать и переводить их во что-то непрерывное и мягкое, например в ощущение или эмоцию или картину или звуки или наслаждение или движение или любую другую непрерывную чувственную вещь. Отсюда красота, существующая в рассказывающем мышлении, которое превращает жесткие структуры в динамические и мягкие и гораздо более непрерывные истории действий, в которых есть "больше" и "меньше", и больше тонкости. И поэтому Меворах может быть намного красивее Лакана именно потому, что он менее абстрактен, именно потому, что он анти-философский, то есть превращает саму философию в искусство, с помощью художественной философии, то есть религии. Поэтому красота происходит из чувства соответствия, а не из остроты логики, и поэтому закрыть текст той же темой, которой начал его - красиво. И если ты успел перевести абстрактную структуру логики в соответствующую структуру, тогда ты чувствуешь, что это красивый ход. Поэтому демонстрация в обучении красива (пример красив!), потому что она конкретизация общего метода, а подъем от примера к общему методу и абстрактной структуре - это то, что нужно, чтобы снова превратить пример в философию.

Подготовка к следующей Катастрофе: где Меворах остается позади?

В тот момент, когда он отрицает важность самих механизмов исправления и обучения в еврейской культуре, и предпочитает оставаться застрявшим в кризисном мышлении, и позволять выходить из него только спонтанным и непредсказуемым образом. То есть системная парадигма отрицает самое важное в системе: её обучение. Она настолько влюблена в паттерны системы и в способы её функционирования, которые она идентифицирует, и в их объяснительную силу, что она не видит, как они сами создаются и меняются, то есть каково объяснение им самим, и склонна указывать на их повторение и постоянство как определяющие систему (например: правила языковой игры). Поэтому временное измерение развития системы остается чуждым, несмотря на то, что это самое важное измерение в системе, и фактически методы системы - это то, что определяет её судьбу в долгосрочной перспективе - а не её текущий способ функционирования. Авидан знает, что знание находится во взгляде системы: слова знают о нас больше, чем мы когда-либо будем знать о них. Но он также понимает свою силу как поэта как формирователя системы: политика языка. То есть как того, кто создает новые паттерны. И он терпит неудачу, когда думает, что он программист и законодатель системы, и не понимает, что путь к её формированию - не как суверен и господин (например, с помощью правил и постановлений), а с помощью обучения. Поэты - это учителя языка. Поэтому ценный культурный анализ - это не тот, который объясняет, как функционирует культура (или другая система) как она есть - это только отправная точка - а как она может развиваться, как продолжение пути её развития в прошлом, то есть как продолжение её обучения - и её уникального способа обучения. Проблема с реформистами в том, что они пытаются действовать методом, чуждым системе, как Авидан, считающий себя сувереном, но хасидизм, например, это аутентичное движение изменения, которое действует с помощью глубинных методов системы, и поэтому оно намного интереснее и содержит потенциал для дальнейшего развития. И это более глубокий способ понять рабби Нахмана и рабби Цадока - не как описывающих систему (и даже не - глубину системы, скрытое), а как указывающих нам на направления и методы изменения системы, которыми они сами также действовали. Если они развитие Бааль Шем Това, который сам является развитием предыдущих тенденций, то именно в этих различиях мы можем указать на механизмы обучения и исправления, существующие в иудаизме как часть его сущности - и фактически они являются характеристиками этой сущности, больше чем та или иная историческая трансформация. И использование их также позволит предложить, куда она может продвинуться отсюда, и эти предложения - главная задача мыслителя - который является учителем системы, а не только её учеником. И глубокие и успешные предложения (например, предложения, которые создает великий поэт), которые попадают в основные течения и фундаментальные пути развития, определенно могут продвинуть систему (и язык!), и способность различать между ними и поверхностными и реформистскими предложениями - это глубина. Потому что глубина - это скрытое измерение развития, даже больше чем скрытое измерение системы. Это более внутренний метод. Более базовый механизм, более объяснительный, под всеми внешними проявлениями изменения системы. Это не какой-то слой тайны, который прячется где-то в системе (вытеснен?), а тайна её изменения. Я - это то, как я учусь.

И если вернуться к психоанализу, проблема не в том, что я не знаю, что движет мной, а в том, что у меня нет доступа к самому внутреннему, что движет моим обучением, потому что фактически эта вещь сама формируется с помощью моего обучения. Как пятая производная формируется с помощью четвертой производной. Сон дает мне доступ не к какому-то определенному моему содержанию (или как они любят говорить: содержанию самости), а к методу самости. К тому, что происходит, когда душа, или я, отключена от мира, и поэтому единственное, что определяет происходящее (в ней) - это её метод. Сон - это метод в его наготе. Не как реакция на какое-то внешнее обучение, а только внутреннее обучение. Не как обучение чему-то из мира, а как обучение чему-то из меня. Вся история детства в психоанализе - это идея фиксации базовых методов обучения, потому что в нем мы учим методы, которые определят методы, которые определят методы для продолжения жизни. В нем мы учимся от родителей, что является намного более базовым обучением, чем обучение от учителей. А сексуальность - это место, где нам придется продемонстрировать нашу самую конкурентную и продвинутую способность к обучению, потому что там сама большая система учится (биологический пол, общество, культура). Сексуальность - это не просто то, чего мы хотим, а то, чего хочет наш метод, и в выборе партнера есть глубокая тайна выбора, который принадлежит нашему самому глубокому методу - а не нам. И именно здесь человеческая сексуальность отличается от сексуальности животных - в её избирательности в поиске чего-то, что учит нас глубоким образом. И иногда, в современном методе, стремящемся к максимальному обучению, речь идет о процессе обучения, который длится годами. Удовольствие - это не только награда нашего мозга за результат, но за процесс - за само обучение, и поэтому только обучение приносит удовольствие, и поэтому секс быстро становится скучным, если нет обучения в отношениях. И поэтому влечение зависит от интереса. Это обучающее толкование психоанализа намного более продвинуто, чем языковое-системное толкование. Меворах бросает вызов потому, что он крайне анти-обучающий, и освящает системную непроницаемость - существующее состояние системы как картину - и характеризует иудаизм как отсутствие обучения (что полностью противоположно его истинному характеру, ведь он выжил только благодаря своему обучению). Это продвинутая харедимская реакция на продвинутые идеи секуляризации, существующие в критической мысли. И её величайшая опасность - это успех действительно остановить еврейский проект обучения - культуру с самым долгосрочным методом в мире, и поэтому самую глубокую из них. Для религиозного сионизма - Меворах это катастрофа. Но возможно, иудаизму будет лучше без этого больного движения, когда его болезнь превратится в идеологию (после того, как идеология уже стала его болезнью). Его идеи - это вирус, к которому особенно уязвимы самые больные части иудаизма. И да смилуется благой Господь.

Сила Мевораха в отрицании, и отсюда его связь с ситра ахра [другой стороной, силами зла]. Эта связь позволит новый тип саббатианства, которое празднует именно самые больные места в иудаизме - из-за их болезни и с осознанием её (что иммунизирует от обучения). Можно также представить католического Мевораха, который празднует католическое лицемерие и его гомосексуальность, с признанием христианства как болезни, или мусульманского Мевораха, который осознает мусульманскую отсталость и привержен ей именно потому, что это отсталость и из-за её жестокости (именно с осознанием ужасного в этой жестокости), или даже представить коммунистического Мевораха (который знает, что коммунизм потерпел неудачу - и именно поэтому поддерживает его, а не несмотря на это, как есть сейчас в левых), или даже нацистского Мевораха, который празднует нацистскую болезнь, готовность идти против реальности любой ценой, несмотря на ясное знание, что это ужасный метод, что это преступление (осознание, которое действительно существовало в нацизме. Объяснительная сила Мевораха огромна, потому что это сила так оно есть - так оно действительно есть). Поэтому самая ужасная возможность в том, что в следующих поколениях из религиозного сионизма выйдет мутация, которая перейдет к гоям, как христианство, и что вирус Мевораха распространится в мире.

И эта опасность особенно велика перед лицом реального изменения, происходящего в мире, технологического изменения, и тенденции человека укрепляться в своей человечности ("ущербной", он будет прекраснодушничать). Потому что здесь действительно потребуется реальное противостояние с человеческой болезнью, и многие будут стремиться праздновать её ("слишком человеческое"). Харедимское искушение перед вызовом компьютера будет огромным, и потянет за собой большую часть светского интеллектуального мира, у которого нет действительно ничего кроме гуманизма и человека, в отличие от религиозного мессианского потенциала. С другой стороны, нужно также остерегаться грубого и кукниковского [от имени рава Кука] компьютерного мессианства, которое торопит конец, и поселяется в будущем, из грубости и господства по отношению к человеческому прошлому. Между светскими человека и харедим человека, то есть между пост-гуманизмом и гуманизмом, между распущенными и укрепляющимися, будет очень трудно сохранить обучение.

И если уж мы вспомнили о психоанализе, мы можем представить это (то есть продемонстрировать в будущем - и отсюда важность воображения для обучения) например в различных областях психоанализа, этого празднования человека, которое ищет в нем глубину - и если не находит, изобретает её, и тем самым действительно углубляет его (fake it until you make it). Будут те, кто захочет полностью избавиться от человеческой души и создать будущее сознание, свободное от биологических предубеждений (не говоря уже о психологических), и это будет в их глазах сознание компьютера (достойное). Это в основном будут со стороны естественных наук, то есть те, кто действительно будет формировать новое сознание. И будут те, со стороны гуманитарных наук, которым эта тенденция только поможет, с помощью создаваемого разрыва, продолжать укрепляться в дихотомическом разделении и поклоняться героям прошлого души, как Пруст и Достоевский. И так выйдет сознание без души. И также в сексуальной сфере, мир разделится не на либералов и консерваторов, а на тех, чья сексуальность технологична, против тех, чья сексуальность только с реальными и потеющими телами. И в конце эти последние с ужасом обнаружат, что технологическая сексуальность и легче, и более удовлетворяющая, и поэтому завоевывает мир. И так сексуальность превратится в техническое дело, в максимальную стимуляцию, производящую максимальную реакцию, то есть её горизонтом будет зависимость. Более того, женщины и мужчины будут зависимы от разных вещей, и поэтому создастся огромный сексуальный разрыв, который сексуальная встреча между двумя людьми не сможет преодолеть - и конкурировать с компьютерной сексуальностью. Но никто не потрудится развить для самого компьютера сексуальность, как не будет развита для него душа, а только сознание. И так же в отношении родительства, с одной стороны мы встретим полное отсутствие родительства по отношению к компьютеру и технологии, и желание, чтобы они изобрели себя сами (без осадков человека и прошлого). А с другой стороны встретим экстремальное человеческое родительство, которое отдаляет ребенка от всякой технологии, и занято только его развитием как человека, в противоположность его развитию как существа, чей интерфейс с технологией является его сущностью (и это действительно сущность человеческого существа, с тех пор как человек научился использовать инструменты и покинул мир животных).

И так же во многих других областях: компьютер без религии и мифа (первый настоящий светский, ведь человек не может быть полностью светским), и напротив религия и миф без компьютера, потерявшие всякую релевантность (см. православную церковь, оставшуюся в средневековье - это то, что случится со всеми религиями). Или литература, написанная компьютером, которая намного лучше человеческой литературы, но в ней есть только подражание, то есть она может взять любое литературное течение и улучшить его и написать в нем бесконечное количество шедевров, но не создать новое литературное течение, которое держится воды. А с другой стороны будет тот, кто готов читать только литературу, написанную человеком, и сам продолжает писать литературу не с помощью компьютера (и речь не о том, что не с помощью текстового редактора, а о том, что не с помощью редактора содержания, который может взять человеческий параграф и улучшить его и предложить похожие и даже продолжение, то есть литература, которая будет совместным творением человека и компьютера). И так же в областях академического исследования. И воспитание детей не с помощью компьютера, который воспитывает и учит их. И в конце человек будет чувствовать себя таким ничтожеством по сравнению с компьютером, что он исчезнет, не потому что его убьют (надеемся), а как православная церковь - уходящий мир. Зачем читать Достоевского, с его несовершенными и распадающимися произведениями, если компьютер может создать супер-Достоевского, который более успешен чем оригинал и также не распадается? Или вместо православного Достоевского, почему бы мне не прочитать еврейского Достоевского, которого создаст для меня компьютер, который будет вероятно большим писателем, потому что иудаизм интереснее православия? И каков будет результат? Что сам компьютер не будет читать Достоевского, и не будет компьютерного Достоевского. Сможет ли каждое поколение компьютеров улучшить компьютерного Достоевского? Не обязательно, потому что возможно речь идет о специфическом решении оптимизации, которое как только определенный компьютер вычислит его, нельзя будет действительно улучшить. Как нельзя найти более короткое доказательство теоремы Пифагора.

На первый взгляд, Меворах мог бы утверждать, что он как раз помогает обучению, потому что он сохраняет неизменный центр системы, ядро, и поэтому то, что меняется - это то, что может развиваться и даже адаптироваться (не дай Бог!) без того, чтобы иудаизм потерял себя. Или без того, чтобы самость потеряла себя (если мы в психоанализе). Ведь мы не хотели бы распущенности и изменения без границ, потому что не осталось бы ничего от прошлого. Но это классическое харедимское запугивание секуляризмом. Само это разделение, между изменяющейся вещью как чем-то случайным, и постоянной вещью как чем-то в сущности, это платоническая идея, и она источник проблемы: дихотомия. Обучение - это связь между двумя частями, потому что постоянство в пути изменения, а не в способе действия системы, который запечатлевает постоянство у мыслителей системы. Поэтому это смешно утверждать, что психоанализ не меняется в ходе истории, то есть что человеческая душа постоянна, и ведь это также распространенное литературное утверждение - когда сама литература показывает как раз противоположное: насколько человеческая душа изменилась, когда древняя душа уже за горами тьмы. Может ли кто-то из нас быть Одиссеем или Моисеем, Эдипом или Илией? Литературный опыт - это как раз во встрече современной души с какой-то такой далекой возможностью прошлого, секретной и эзотерической, почти чуждой ей но все еще вызывающей эхо, то есть это во встрече в самых глубоких слоях метода. Поэтому по мере того как проходят годы и века, литературная встреча с Библией и греками становится только все глубже и глубже. Литература прошлого становится все более и более возвышенной. И это как раз эффект, который будет потерян, если мы достигнем нулевой точки метода, и нить порвется, и начнется заново (кто гарантирует?). Точно как случилось с нами с вымершими мирами живого, как динозавры. Сознание Катастрофы важно из-за парадокса Ферми, но не как некое меворахское алиби для подхода "если уж - то уж", потому что сущность иудаизма действительно в том, чтобы идти как овцы на бойню. Или потому что как всякое животное мы должны вымереть, и это часть жизни, и если пытаются слишком быстро изменить нам ДНК, мы сохраним его - а не себя, потому что он наша сущность.

Обучение - это как раз идея о том, что это резкое разделение между случайным случаем и сущностью, и четкая идентификация постоянного с самостью, является ужасной концептуальной ошибкой. Животное - это не его ДНК, а она сама является выражением формы его адаптации, и содержит в себе по своей сути способы развития и возможности будущего. Сущностное для животного - это его эволюция, а не функционирование его организма, не система - а обучение. И так же для культуры, литературы, и как частный случай для иудаизма. В обучении сущность - это метод системы (а не: неизменный метод, потому что метод в силу самого обучения меняется и сам). Именно непрерывность в самом обучении предотвращает распущенность на все четыре стороны и потерю самости в изменении без балансов и ограничений, то есть произвольном. Только обучение превращает мутацию из случайности в своего рода возможность, которая существовала еще до того. Потому что с точки зрения постоянной системы - изменение спонтанно и непредсказуемо. Только если смотреть на изменение системы с течением времени, и продолжать в нем тенденции и направления и механизмы - и особенно глубокие и фундаментальные - тогда сохраняется внутреннее во время изменения. Именно потому что сущность меняется она сохраняется, но только при условии, что изменение является обучающим и проистекает из внутренних механизмов развития системы, а не просто внешнее и не укорененное. А что происходит с тем, кто действительно закрепляется - он ломается, или создается разрыв в реальности (например Катастрофа), и тогда изменение уже не органично для его развития. Как неорганичный ход в сюжете рассказа. И поэтому Меворах так любит эту ситуацию и обожествляет ее. Он не видит случайность как часть тенденции и механизма, то есть как часть метода, как в эволюции. Но при более внутреннем взгляде на систему, или более высоком на пути ее действия, мы видим, как у обучения есть путь, то есть как оно не предопределено заранее и не постоянно, но с другой стороны у него есть свои ограничения и соображения, и то что управляет им - это поток возможностей (точно как в квантовой механике уравнение Шредингера определяет развитие волны вероятности). То есть, как в дифференциальном уравнении: пути действия системы находятся в сложном взаимодействии с путями их собственного изменения, то есть - с путями действия обучения системы (которые в свою очередь находятся во взаимодействии с путями изменения самого обучения, метода метода, и так далее, в башне, чья голова в небесах с точки зрения подъема логического "мета", и с другой стороны в бурении в самую внутреннюю глубину системы с точки зрения наименее изменяемой ее сущности: очень трудно изменить сами правила эволюции. Это сердечная точка системы, в отличие от ее центра, видимого глазу. В каббале, кстати, эта двойная природа выражается в соединении хохмы и бины в кетере…).

И если взять математическую параллель, сущность заключается не в функциях, действующих в системе, а в функционале, который действует на них. Или в более вычислительном примере: системный подход говорит, что сущность заключается не в случайных данных, а в системном алгоритме, который действует на них, то есть в способе действия системы. Но обучение говорит, что сущность заключается не в алгоритме системы, а в алгоритме обучения, который создает сами алгоритмы системы и постоянно их меняет. И тем самым превращает их (в философской объективации) в свои собственные объекты. Великий поэт или писатель - это не тот, кто мастерски использует язык (это нередко заканчивается китчем в стиле Амоса Оза), а тот, кто из глубокого знакомства с механизмами использования языка уже осознает их самих, и он не просто владеет языком, а владеет пространством его возможностей. Поэтому он способен изменить способ, которым используют язык. И это не в произвольной (пост?) модернистской форме (то есть исходя из разрыва), а исходя из преемственности в глубине путей развития до сих пор. Отсюда красота в поэзии: органичность и гармония в продолжении метода. Это в точности то, что отличает красивый ход от уродливого, который является стороной произвольного разрыва, или от неоригинального и неинтересного хода, который является стороной следования по текущим путям системы, и общее между ними - это мутация, большая или малая, то есть случайная возможность. Ведь очень многие писатели пытаются изобразить себя революционерами, предлагая минорные изменения, обычно с помощью сравнения с отцом, который действительно изменил пути письма, и мнимой аналогии между ними, ведь они делают что-то похожее. Но фон действия системы уже не похож, и поэтому нет никакого сходства между ценностью действий.

Отсюда огромная ценность философии, когда она оригинальна и выводит новое направление из древнего метода, и абсолютное отсутствие ценности, когда она подражательна и делает еще одну вариацию на то, что было (малых философов не бывает). Кроме того - отсюда абсолютная невозможность создать философию в прыжке случайной мутации вперед, потому что человек не может по-настоящему думать и работать без метода. И поскольку философия занимается методом глубины, вообще нет возможности для непреемственной философии, то есть для философского экспериментального авангарда, который прыгает к разным возможностям или играет мыслительными комбинациями, или для прыжка через настоящий философский разрыв, катастрофический. И если компьютер сможет это сделать, это уже не будет философией. То есть в философии двойное ограничение еще более экстремально по сравнению с остальной культурой, потому что подражательная литература/искусство все еще может быть как-то вознаграждающей, и так же игровое-экспериментальное искусство/литература, но поскольку философия - это занятие самим методом - она обязана быть оригинальной и из источника одновременно.

Тьма хаоса в технологии исправления: чему можно научиться у Мевораха?

Меворах - это темный принц еврейской мысли, и фактически ведущий кандидат на звание самого негативного теолога в этом мышлении (как Шопенгауэр в философии). Его очарование - это очарование темного, и он очарован всем темным (как необходимая реакция на китч света рава Кука). Больше всего он напоминает именно анти-романтические эстетические тенденции (тьма здесь не романтическое очарование, а разрыв романтического), как темная тенденция в альтернативной музыке к концу двадцатого века: автоматическое и постоянное притяжение, как ценность, к самому подрывному и шокирующему, и возбуждение от разрушения. Поэтому кризис короны сделал только хорошее для его кризисного мышления, после того как обнажил для всех кризис релевантности и беспомощность религии, и сегодня он находится на пике своего интеллектуального расцвета. Но как еврей он не может оставаться только в мышлении разрушения и застоя, и он предлагает также какую-то минорную позитивную повестку (ведь позитивность должна быть минорной), между которой и третьим постулатом намерений в философии обучения есть определенное сходство: намеки, а не инструкции, частичное и локальное обучение, а не общая упорядоченная программа, и способность действовать в конкретной ситуации, даже когда ты не знаешь, что напоминает обучение, которое всегда конкретно и примерно, а не догматично и из знания (знание не есть обучение).

Напротив, все механизмы обучения, которые более упорядочены и конструктивны, как методы, или построение системной структуры, поощряющей обучение (четвертый постулат), или видение обучения как слоев построения (вопрос, который, возможно, достоин называться пятым постулатом), не являются частью системного мышления Мевораха. И это несмотря на то, что они то, что действительно движет систему со временем в определенном направлении, способом, который, возможно, не определен заранее и не известен заранее, но определенно можно обнаружить в нем тенденции и методы (всегда частичные, потому что это механизмы обучения, а не алгоритмы действия). То есть: Меворах испытывает трудности перед идеей организующего принципа (порядка?) изменения, то есть обучения, и особенно перед самой возможностью того, что он может быть только возможностью - то есть не предопределен заранее - одновременно с тем, что он организован и структурирован, а иногда даже систематичен и методологичен, и нередко как происходящий (боже упаси) из механизма организационного обучения, например, специальной системы обучения, существующей в организации, организме, обществе или религии (или еще хуже: алгоритм обучения, то есть алгоритм, который существенно отличается от эффективного алгоритма действия в P, тем, что пытается решить проблему в NP. И снова мы приходим к огромному недостатку алгоритмического невежества гуманитариев. Можно ли отождествить область проблем NP с мышлением из кризиса мысли?). Отсюда его неспособность понять мир технологии или экономики и огромное обучающее изменение, которое они ведут, в мышлении, которое не из кризиса - а из обучения. Потому что обучение может быть не из кризиса - и все же не быть идеологией или упорядоченной доктриной, а способным адаптироваться и обновляться. И под адаптацией не подразумевается слепое и оппортунистическое приспособление, а продолжение предыдущих и долгосрочных направлений в системе, способом развития, а не просто случайного изменения, в соответствии с изменением в реальности. То есть: совершенствование, которое происходит именно из столкновения с изменением, которое позволяет самости учащегося или системы - их особенности - выразиться в новой и более полной форме - то есть более развитой - которая не произошла бы без этого столкновения.

Знает ли Меворах православную церковь, которая действительно следует его идее аутизма (а не иудаизм)? Хотели бы мы быть похожими на нее? Тот, кто находится в кризисе - это тот, кто не учится, но с другой стороны, когда ты в кризисе, ты действительно можешь учиться иначе, а не просто "учиться больше". Потому что кризис заставляет тебя менять не только способ твоего действия (это то, что делает обычное обучение), но и менять способ твоего обучения, и на самом деле это определение кризиса. Кризис - это когда нужно менять метод, то есть нужно обучение второго порядка. Поэтому мышление из кризиса - это на самом деле обучающее мышление - о методе. Технология не действует из кризиса - она создает кризис у нас. Кто действительно склонен к кризисам - это экономика, где кризисы имеют важную роль, реорганизующую, в известном паттерне делового цикла (то есть: речь идет не о хаосе, а о механизме отрицательной обратной связи, то есть механизме обучения и исправления и возвращения к равновесию. Но Меворах - человек разбиения сосудов, и то, против чего он больше всего борется - это идея исправления). Даже у кризисов эволюции - у вымираний - есть механистическая роль в ее обучении. Не говоря уже о разрывах в мире физики (таких как нарушения симметрии) или математики (парадоксы, которые всегда порождают миры). И это самые глубокие разрывы, существующие в нашем концептуальном мире и человеческом горизонте, угрожающие нашим самым базовым понятиям (больше любой философии и теологии, и уж точно психологии, включая лаканианскую).

Отсутствие реального фона у гуманитариев - это большой недостаток, который не позволяет им видеть широкий и междисциплинарный контекст их идей. Идея разрыва в творении уже давно не каббалистическая идея - это принятая физическая идея. Разрывы в реальности являются частью нашей базовой структуры мира, а не только неотъемлемой частью любого религиозного мышления. Но так же и обучение. В этом смысле Цви Ланир намного более продвинут, чем Меворах, потому что его занятие разрывом парадигм и базовой неожиданностью не ослепило его от значения обучения для системы. Несмотря на то, что есть немалое сходство между идеей действия до понимания в пространстве хаоса в рамках Кинфина и идеей Мевораха о религиозной способности действовать в конкретной ситуации и давать ответ в кризисной ситуации и не быть парализованным - из способности терпеть разрыв и приостанавливать порядок. Такая способность действовать из кризиса и формировать рынок существует и в израильском хайтеке, но с его обучающими недостатками рядом, потому что главное в обучении - это именно попытаться разрушить рамку Кинфина и перевести проблемы из хаоса в порядок - перевести части проблем из мира NP в мир P. И там израильский активизм очень плох, и поэтому здесь нет больших компаний, которые обычно более эффективны. Искры и озарения не превращаются в инструменты и широкое структурное исправление.

Но не стоит отчаиваться от Мевораха - даже не от его собственного отчаяния (от мира исправления). Меворах - великий мыслитель (поэтому важно с ним бороться), и возможно, что с взрослением и старением он примирится с конструктивными сторонами обучения в еврейской системе, что получит особую силу на фоне его огромного притяжения к деструктивным сторонам. Можно видеть признаки этого и сегодня в определенном изменении, произошедшем в его мышлении после короны. Вполне возможно еще, что он исправит исправительную лакуну в своей позиции и построит учение исправления (анти-романтическое, конечно), глубоко связанное с еврейским обучением. А если не он, то возможно, что его ученик или другой мыслитель войдет в огромное пустое пространство, которое он создал, которое зовет к исправлению как вакуум. В любом случае, эстетический поворот ценностей Мевораха, анти-романтический и анти-китчевый, - это его большая позитивная и жизненно важная весть для иудаизма, который превратился в эмоциональное и голливудское христианство, особенно в своем религиозно-национальном аспекте, самом уродливом из всех.

Поэтому стоит понимать метод Мевораха как эстетическую идею не меньше и, возможно, больше, чем этическую, когда он единственный почти не смущающий еврейский мыслитель, действовавший в наши дни. Отвращение к массовому религиозному возбуждению - это самая глубокая болезнь иудаизма, и это не обошло стороной даже глубину харедимного мира, и представляет собой сильнейшее влияние американизма и порнографии на иудаизм. На самом деле вполне возможно, что темное притяжение Мевораха будет поглощено им как романтический китч, как случилось с экзистенциальным отчаянием, или с оригинальной романтической тьмой (Шопенгауэр?), или даже с мыслителями разрыва как Ницше и Шмитт в нацистском китче, или с оригинальным Брацлавом в нынешнем Брацлаве, когда любое притяжение к темной стороне проходит быструю романтизацию. Именно анти-романтическое мышление исправления, в методическом и системно-организационном видении, то есть обучающее мышление, может спасти мышление разрыва Мевораха от превращения во введение к китчевому исправлению (обучение - это почти формальная, алгоритмическая идея, и очень далека от этой эмоциональности - да, компьютер может помочь религии против религиозного чувства, не говоря уже о религиозном "опыте", который есть не что иное, как вкус идолопоклонства).

Проблема у Мевораха в том, что у него нет инструментов помочь иудаизму (и миру духа в целом) справиться с текущим большим кризисом - технологическим кризисом. В отношении него его привычные концепции не выходят далеко за пределы мира субъекта (пользователя) или наблюдателя (ведь мы все в положении наблюдателей в израильском хайтеке - и вообще в мировом технологическом развитии). То есть он все еще застрял в кантианском мире наблюдающего индивида, и меньше удается сделать переход к витгенштейновскому миру системы - самой технологической системы - и еще меньше удается коснуться натанийского мира - обучающих изменений, которые происходят и происходят в системе и создают ее саму. То есть: мир обучения как эволюции - не только сила, действующая на систему, но созидательная сила, которая создает систему. Точно так же, как мозговое обучение - это не только сила, которая меняет мозг - но сила, которая действительно создает его. Или организационное обучение - это не только сила, действующая в существующей организации - но сила, которая вообще создает организации и приводит к их созданию (см. стартап, где сила обучения для быстрого создания системы демонстрируется удивительным образом. У стартапа вначале нет ничего кроме метода. Как у организма вначале нет ничего кроме ДНК, и вот клетка превращается в ребенка). Обучение - это то, что создало иудаизм, и остальные движения исправления и религии, и сравнительный религиозный мыслитель как Меворах мог бы предоставить важные понимания о различном методе религий (а не только различной болезни их), и связать его с технологическим методом. Но Меворах страдает непониманием религиозной энергии за технологическим исправлением, и важности еврейской связи с ней - важности, которая двунаправлена, потому что полностью секуляризованная технология - это не только конец иудаизма, но и конец человека - и самой культуры.

Нечеловеческий интеллект (не обязательно искусственный) - это и есть грядущий мир - который действительно придет. И этот будущий мир будет основан на обучении. Поэтому стоит понимать рабби Нахмана из Брацлава, который интересовался просвещением, и рабби Цадока, который интересовался науками, как глубоко противостоящих духам модерна и изменениям, которые начали происходить в их дни. И отсюда их важность - для обучения, как использующих старые еврейские методы обучения, изменяя их в уникальном подходящем методе толкования (обновление в системе религиозного языка), и через методическое обновление их самих (обновление в религиозном обучении) - справляться с кризисом. В этом они предоставляют обучающий пример, как можно справиться с текущим кризисом (они не предоставляют догму, потому что это сущность примера, что он только намек и открытие, из которого начинается поток возможностей, который также ограничивает часть возможностей, потому что не все можно продолжить из конкретного примера. Пример сам является примером для направления, в соответствии с третьим постулатом. Данные, например, тоже являются направлением, и так же демонстрация, обратная связь, вопрос, проблема, интерес, и так далее - они не диктуют, а позволяют).

Эти образцовые примеры великих учащихся нашей религии - это те, которые открывают нам возможности - которых нет в других мышлениях. Прежде всего, способность справляться с технологией с помощью инструментов толкования, притчи и сказки (в отличие от научно-фантастического рассказа, который происходит из логики романа, и поэтому неэффективен, потому что описывает реальность, а не идею). Обновление жанра толкования происходило несколько раз в еврейской традиции, и оно требует прежде всего эстетически-литературной способности, и Меворах может здесь выполнить жизненно важную роль как вакцина против романтического и китчевого толкования. Несмотря на глубину кризиса и разложения, еще возможен человек тайны или великий писатель, который сможет справиться с задачей. Меворах верит, что можно испортить - но можно и исправить.

Лук: мир возможностей обучения

Ведет ли обучение к знанию? Если мы потребуем достоверного знания, то любое обучение не достигнет этого. Это было пониманием Декарта. Такое знание характеризовалось бы в наши дни как вероятность 100%, но что такое вообще эта вероятность? Если мы продвинемся по пути, которым характеризуется обучение в наши дни, мы увидим, что оно получает только данные - а не знание. Это было пониманием Юма. Поэтому информация, которая никогда не является знанием, только увеличивает знание в обучающейся системе (которая может быть мозгом, биологическим видом, культурой, религией, наукой, организацией, компанией, человеческим обществом, компьютером, сетью, и так далее. В философии обучения нет той-системы включающей, как тот-язык, а она всегда занимается всеми конкретными системами, специфическими. То есть: частностями из вида систем. Даже ее самые общие понимания не вращаются вокруг какой-то большой сверх-системы, а касаются систем в общем - их множественного разнообразия. Даже тот-язык, тот-человек, тот-разум, тот-бог, то-творение, та-природа, та-наука, и остальные избранные системы из истории философии, она видит только как пример системы, и понимания об этих системах она переводит в общие системные понимания. Кант занимается не только категориями человека, но и категориями организации, или любой системы. И тому подобное).

Но - что значит, что информация увеличивает знание? Что значит количество знания, когда нет достоверного знания? Опять ли, как в вычислительном обучении, мы занимаемся вероятностью? То есть, построено ли обучение на специфической онтологической структуре реальности, которая предполагает вероятность под собой? Похоже ли оно на квантовую механику? Мы захотим сказать, что обучение не занимается объектами знания, а возможностями. То есть что всегда, каждый кусочек информации - это направление, и только переводит обучение к другим возможностям. Но можно ли сказать, что обучение выбирает возможности, не опираясь на то, что определенные возможности становятся более вероятными в свете новой информации? То есть без количественной оценки возможностей, которая является идеей вероятности? Ведь обучение не только отвергает существующие возможности, или уменьшает их вероятность, но иногда информация заставляет его открывать новые возможности. То есть иногда больше информации приводит к меньшему знанию, и поток возможностей сходится или расходится все время, и не только стремится к какому-то конечному результату в пределе. Если бы речь шла о вероятности, как в компьютерном обучении, каждый элемент информации мог бы только привести к уменьшению возможностей, либо в отвержении части из них, либо в снижении вероятности для части из них. Но системы все время учатся и развиваются к новым возможностям.

Отсюда следует, что обучение всегда зависит от внутренней части системы, то есть от метода и конкретной системы. Это было прозрением Канта. Нет общей системы обучения, свободной от предвзятости, а обучение может быть только в контексте предыдущего обучения. Но является ли этот контекст вероятностным, и накапливает ли он знания о реальности, которая сама является распределением информации? Является ли обучение измерением, как в квантовой механике? (На самом деле, сама кантианская идея измерения - как в копенгагенской интерпретации квантовой механики, которая предполагает мир неопределенности как своего рода ноумен - должна измениться на обучение. Уже сегодня физика занята системной формулировкой идеи вероятности, как в квантовой декогерентности, а в будущем придет к полной формулировке обучения, которая даст нам более глубокое понимание самой идеи вероятности). Вернулись ли мы в обучении к онтологии (хотя и вероятностной), метафизически предполагающей, что мир - это возможности? Или, возможно, следствие и причина здесь обратны: является ли обучение глубокой причиной того, что основой нашего мира является неопределенность, и что базовая структура реальности - это поток возможностей? Стоит ли обучение в основе вероятностного состояния нашего мира?

Спросим это биологически: является ли эволюция только процессом, в котором вид накапливает знания о своей среде через бесчисленные измерения в состояниях неопределенности (взаимодействия между конкретным животным и конкретной ситуацией, например между кошкой и мышью)? Или же такое накопление - это только очень низкое обучение, заслуживающее названия адаптации и оптимизации, то есть сходимости, а прорывы в эволюции - это как раз процессы расхождения и исследования, то есть не сужения возможностей, а их расширения? Не происходит ли на самом деле развитие, то есть прогресс в обучении, вовсе не в основном из вероятностного обучения, а из возможностного обучения? Из открытия, а не закрытия новых потоков возможностей? И так же в мозге (и здесь ошибка машинного обучения в наши дни) - настоящее обучение является философским, то есть обучением новым типам мышления, например столкновение с новой областью или новым человеком, а не обучением тренировки и сходимости, как делают в глубоком обучении. Поэтому нам нужно заново подумать, что вообще такое знание.

Является ли знание внутренним эквивалентом внешних объектов данных, то есть обучение - это накопление объектов знания, обобщенных внутри системы? Это обучение материалу (как в школе), и оно создает вероятностную картину мира вне системы, потому что оно занимается соответствием между внутренним и внешним. В этой картине знание - это что-то, что входит извне внутрь системы - и накапливается в ней. Подчинение знания идее вероятности было теорией информации Шеннона, создавшей идею информации. Но если обучение по своей сути является внутренним изменением, внутри системы, то мы отдаляемся от самой низкой идеи информации и приближаемся к более высокой идее знания - пониманию. А над ним, конечно, находится еще более высокая идея - мудрость. Это все более и более внутренние идеи обучения, которые не зависят от внешнего мира, а находятся внутри системы. Поэтому это идеи, которые больше связаны с методом обучения, чем с действием системы. Использование высокого слова интеллект (искусственный) для описания самого низкого уровня обучения - обучения информации - демонстрирует низкий уровень понимания обучения сегодня.

Высокие идеи не строятся как карточный домик на низких, вероятностных идеях обучения, а учреждают их. Казалось бы, мы могли бы утверждать, что метод обучения информации - это знание, и что метод знания - это понимание, и что метод понимания - это мудрость, а над ней творчество (Эйн в Каббале) и так далее. И так строить обучающийся мир снаружи внутрь. Но кантианская идея в самой своей глубине, и витгенштейновская в своей глубине, это построение изнутри наружу. То, что учреждает информацию - это знание, а не наоборот. И то, что учреждает знание - это понимание. Верно, что ограничивающий поток часто течет снаружи внутрь - то есть: информация извне ограничивает возможности знания - но открывающий поток возможностей часто течет изнутри наружу: понимание делает возможными новые типы знания, и новое знание делает возможными новые типы информации, и позволяет задавать новые вопросы. В точности как в развитии науки. Взаимодействие между внешним и внутренним, между сходимостью возможностей и их расхождением, между оптимизацией и исследованием, и между P и NP, это то, что направляет внутреннее обучение. И когда возникает кризис, то есть непреодолимый разрыв между внутренним и внешним, то не больше информации поможет системе учиться, а например новое внутреннее понимание.

Это идея смены парадигм. И так учится мозг. На самом деле когда он обрабатывает информацию, и не требуется внутреннего изменения в способах обработки, он почти не учится. Поэтому важно всегда выполнять как часть обучения, потому что это заставляет переводить информацию из состояния объектов в состояние действия (из внешней информации - внутрь алгоритма), или еще лучше - изменения способа действия. Поэтому мы лучше учимся с помощью истории, и с другой стороны нам очень трудно переводить информацию в изменение способа действия, не говоря уже об изменении способа обучения (потому что это более внутренние понятия обучения). И поэтому например мозгу нужно писать, когда он учится, и поэтому также важно практиковаться (и поэтому мозг даже видит сны, то есть рассказывает себе историю действия, чтобы практиковаться). Поэтому система на самом деле не способна учиться путем программирования, то есть выполнения инструкций без понимания. Изменение в выполнении без изменения в способе выполнения - это именно то, что учреждает разницу между программированием и обучением, и между вычислением и пониманием. Любое изменение в действии должно касаться также изменения в способе действия. И чтобы была мудрость, оно должно касаться также изменения в способе изменения действия. И так далее. Если так - изменение в действии это знание (а не само регулярное действие, как у Витгенштейна).

Отсюда мы видим, почему эволюция является только низким примером обучения. Потому что есть очень мало изменений в самом эволюционном механизме. Поэтому она приобретает знания, но мало понимания, и в ней почти нет мудрости. Ее алгоритм глуп. И отсюда мы видим, почему дети должны действовать в мире, и действительно активны все время, чтобы учиться. Это идея игры, которая является внешним эквивалентом внутреннего сна. То есть игра позволяет информации превратиться в знание, а сон - более внутренний для системы - позволяет знанию превратиться в понимание (и так же дневные мечты). И то, что мы знаем из себя, мы можем проецировать также на другие обучающиеся системы, как например наука. Результаты экспериментов превращаются в техники эксперимента и анализа, и только потом в более высокие и внутренние уровни, как научные прозрения и теории, и наконец в изменение самого научного метода (и здесь мы видим, насколько идея смены парадигм упрощена - по отношению к идее обучения. Это системная идея, а не многоуровневая, и поэтому механизм изменения в ней сам статичен).

Такое системное луковичное понимание, в слоях все более и более внутренних, и ближе и ближе к глубине метода, мы можем видеть также в других обучающихся системах, таких как религия или организация. Так мы можем охарактеризовать Галаху как галахическое знание, то есть как способ действия, а Гемару как религиозное понимание, то есть как изменение способа действия, а Каббала уже касается еще более внутренних методов, как мотивации или божественность. Хасидизм например, в основном, движение от более внутренней Каббалы к практическому уровню реальности, то есть применение предыдущего обучения (каббалистического). Отсюда изменения, которые он делает в религиозной практике. В другом примере, стартап - это метод учиться о рынке (поэтому он успешно конкурирует с устоявшейся компанией ООО, где способы действия более фиксированы). Поэтому стартап не только учит знания о рынке, но все время меняет свои способы действия, пока не формируется в нем новое понимание (и с другой стороны все время пытается перевести понимание, которое в нем есть - идею - в способы действия). Успешный предприниматель - это тот, у кого есть такая мудрость, и поэтому он серийный предприниматель.

В другом примере, важность которого происходит из истории философии, система языка - это способ действовать лингвистически в реальности, и это открыл Витгенштейн, и поэтому он был на уровне знания языка. Что язык знает о реальности. Но в языке есть более глубокие уровни, как лингвистическое понимание, которое является способностью языка адаптироваться и говорить о вещах, о которых мы не могли говорить раньше (подумаем например о математическом языке, или о современном иврите). Более того, в языке есть механизмы накопления информации, например из столкновения говорящих с реальностью, о которой они хотят говорить, то есть в языке есть обучение, которое Витгенштейн полностью упустил. И это обучение учреждает язык, а не наоборот, что язык учреждает обучение внутри себя. Обучение учреждает обучающуюся систему - и предшествует ей концептуально и даже в развитии во времени. Язык ведь развился у древнего человека.

Самый внутренний метод мозга, с которым мы рождаемся, то есть его мудрость, предшествует всей информации, которую мы получили, знанию, которое мы приобрели, или пониманию. Мудрость позволяет учиться еще когда нет понимания, не говоря уже о знании. Как например понимание позволяет знание и действие даже когда есть недостаток информации. Или знание может дополнить недостающую информацию (Кант. И поэтому Кант был на уровне разума системы человека, в то время как Декарт остался в знании). А творчество позволяет действие и обучение, когда нет даже мудрости. Это можно видеть у художников, или в механизме эволюционной мутации, который творческий, но не мудрый, или в случайном поиске в поле возможностей алгоритма, когда не только нет понимания проблемы, но нет мудрой идеи как ее решить, и отсюда глупость алгоритма грубой силы, несмотря на его творчество. Отсюда механизм ХаБаД позволяет нам анализировать обучение в системах, если мы интерпретируем его в обучающемся смысле. Что значит позволяет? Он открывает нам новый способ анализа, и поэтому использование его - это обучение. Поэтому мы можем охарактеризовать информационные тексты как существенно отличные от философских текстов, в том, что последние занимаются открытием возможностей высокого метода, а не сужением возможностей в низком методе.

Отсюда роль литературы - это промежуточная роль, посредническая, между информационными текстами как новости, и текстами, которые занимаются самым высоким методом. Поэтому литература сама делится на прозу и поэзию. Проза - это использование обычных способов действия языка, потому что она на уровне знания конкретного языка, и по той же самой причине она занимается историей, которая является способом действия. Это было прозрением Аристотеля, что проза занимается общим способом действия, а не конкретным действием, то есть возможностями действия, и сила сюжета в том, что он правдоподобен и возможен: представление возможностей. А поэзия - это уже более внутреннее занятие языка, способом действия способа действия самого, и поэтому она находится на уровне понимания языка: производит и происходит из такого понимания. Она занимается возможностями возможностей (поэтому экспериментальная проза касается поэзии), то есть не возможностями действия, а возможностями языка. А философия занимается возможностями возможностей возможностей, и отсюда ее более абстрактный характер, и поэтому она способна говорить о поэзии, или о языке, в общем виде. Искусства - это то, что посредничает между философией и конкретным случаем, и отсюда способность конкретной картины представлять более общую ситуацию (современное искусство - это поэзия - плохая! - по отношению к прозаической живописи до него. И так мы должны также понимать символическое искусство средневековья по отношению к более реалистическому и миметическому искусству классической культуры. Символ не занимается подражанием и представлением, а возможностями представления). Это луковичное описание системы культуры.

Роль философии - всегда быть самым внутренним обучением, и поэтому разные и многие обучения происходят из нее. Философия - это не только сердцевина луковицы культуры, но также науки, математики, общества, религии или человека. Потому что чем больше достигают внутреннего метода, тем более он становится общим, и более многовозможностным, ведь больше чем есть возможности, есть возможности возможностей возможностей (точно как есть больше возможностей, чем конкретной специфической реальности). Поэтому философия - это занятие в области мудрости. И это верно еще до греческой философии, и существует также в библейской литературе мудрости. Ведь модель луковицы объясняет многожанровый характер Танаха. Библейская история занимается действием в реальности и поэтому она историческая (в отличие от греческой прозы), библейский закон занимается способом действия, то есть знанием (как действовать, в отличие от программной концепции закона в кантианском религиозном мире наших дней, и в отличие от греческой концепции этоса, где знание как действовать является повествовательным), а пророчество занимается пониманием (поэтому оно поэтическое).

Отсюда разные культуры могут строить свою луковицу ХаБаД (мудрость понимание и знание) по-разному, и так мы можем охарактеризовать глубокие межкультурные различия (и даже межрелигиозные различия). В христианстве например нет закона как знания - а есть догма как знание. История в нем не является конкретной исторической информацией, а является самой общей моделью - пониманием (поэтому она пространство ее возможностей, и отсюда бесконечное выражение той же истории). В отличие от этого в исламе хотя и есть халаха как знание, но понимание застряло в средневековой философии, и поэтому эта религия затрудняется учиться и адаптироваться, и поэтому становится немудрой и фундаменталистской (фундаментализм не является причиной отставания, а наоборот. Метод обучения является базовым фактором, и его отсутствие является причиной отставания и застоя, который выглядит на фоне прогресса реальности как фундаментализм, то есть как приверженность к средневековью). Секуляризм - это кризис мудрости в религиях, которые стали глупыми и поэтому имеют окаменевшие понимания (хотя все еще глубокие, ведь они понимания, а не только знание). Секуляризация происходит из отсутствия внутреннего обучения в самих религиях (которое само происходит из идеи ортодоксии), и она только продукт кризиса обучения (а не причина его). Точно как кризис отсутствия чтения происходит из окаменения понимания прозы (реалистически-психологического романа) и поэзии без мудрости (фигура психологически-образного поэта). Или что кризис отсутствия культуры - это не причина, а следствие отсутствия культурного обучения, и застревания на гуманизме и гуманитарных профессиях, в то время как реальные науки стали реальными (и техно-духовными). Вот, наконец-то мы дошли до корня. Основной фактор кризиса культуры - это застревание философии на языке и системном мире, и неспособность ее перейти к обучающемуся миру.

Ctrl+Z: почему сожаление связано с возвышенным?

Эффект сожаления - это самый сильный и высокий эффект с литературной точки зрения, и тот, который создает самую глубокую идентификацию: этот вход был предназначен только для тебя - теперь я собираюсь его закрыть. Этот эффект стоит в основе трагедии (сожаление о роковой ошибке после катастрофы и осознания ее), в основе Илиады (сожаление Ахилла) и Одиссеи (сожаление Одиссея), то есть в основе греческой литературы, а также в основе библейской литературы (эффект грехов в Библии, от греха Эдемского сада и далее до грехов разрушения, это сожаление). "Преступление - и наказание". Почему именно психологический эффект сожаления, из всех многих эффектов в душе, является самым глубоким с литературной точки зрения - и самым возвышенным? Ведь есть много других чувств, и более важных, которые движут людьми, и почему именно сожаление создает внутреннее движение, ощущаемое нами как самое базовое - как основа души?

Ну, из-за однонаправленности обучения. Сожаление об ошибках в жизни, которое неизбежно в жизни человека, это центральный эффект обучения души. Я должен был. Жаль, что я не рассказал ей/не остановился вовремя/да/не подождал/нет/да купил акцию. Жаль жаль жаль. Жаль, что я не сказал своим родителям, что я люблю их, до того как они умерли. Жаль, что я женился на ней и не женился на ней. Если бы только. Если бы - это понимание, что я мог учиться иначе, лучше, и выбрать другую возможность среди возможностей обучения, которые были (поток возможностей), но не учился так - и это уже потеряно. Не сама потеря вещи самая болезненная - а ошибка в обучении, которая привела к потере, и связь между потерей и обучением. Сама возможность, что было иначе. Потому что если не было такой возможности, то есть не было процесса обучения, мы не чувствуем сожаления. Сожаление происходит из мира возможностей, не необходимости, закономерности или случайности. Не из физики мира, а из его биологии.

Обучение не движимо причинностью, в которой можно вернуться назад однозначно к причине и обратно необходимо к следствию, и поэтому время в ней - линия, по которой можно двигаться в обоих направлениях и ничего не изменится кроме твоего положения. Ты не учишься как последовательность причин, которые навязывают путь, а как последовательность направлений, которые делают его возможным - и поэтому это "путь" обучения. Поэтому обучение всегда однонаправленно, и поэтому настоящее время - это поток - разветвляющийся как дерево - возможностей, и если ты попытаешься вернуться к тому, что было, а потом вернуться обратно вперед, ты уже не будешь знать, какую возможность выбрать, и не сможешь вернуться к правильному будущему, и к продолжению обучения, откуда ты пришел. Более того, и прошлое - это дерево возможностей, и никогда не было там единственной линии, а параллельные возможности, которые разветвляются и соединяются. И каждый выбор возможности - каждое обучение - изменил тебя без возврата, и изменил сами возможности. В момент, когда нейрон выстрелил, он уже изменился, и возможности его выстрела уже изменились. Это не обратимая система. И поэтому функция сожаления - это наказание за неправильное обучение. Не за неправильный результат (возможно, ты не мог учиться иначе, тогда нет смысла наказывать за сам результат). Это внутреннее наказание, а не внешнее, потому что обучение внутри системы. Поэтому боль внутри тебя. Даже в машинном обучении есть "функция сожаления" (regret function), которая намного эффективнее обучения подкреплением награды и наказания, потому что она требует только внутреннего вычисления, а не внешней обратной связи, которая дорога, медленна и редка.

Сожаление действительно связано с судьбой, как в трагедии, и происходит из судьбы, но не из неизбежной судьбы, а из избежной судьбы, то есть из судьбоносности обучающегося выбора: необратимого выбора учиться возможности, которая задним числом оказывается ошибкой (поэтому мы предпочитаем в обучении то, к чему можно вернуться и попробовать снова: симуляцию, практику, игру, воображение, сон. Как будто борется с если бы). Сожаление - это то, что сталкивает нас с нашим обучением. И на самом высоком литературном уровне: с тем, что сама наша судьба - это обучение, и что нам суждено учиться, и делать болезненные и непоправимые ошибки. Что мы терпим неудачу в обучении. Каждый родитель и каждый супруг и каждый инвестор - ошибается. Поэтому суть судьбоносности не в том, что дело было предопределено (это как раз утешает), а в том, что оно не было предопределено, и все же нельзя вернуться и исправить, потому что это однонаправленно. Именно потому, что обучение в мире возможностей (а не необходимости) в нем есть выбор - и сожаление. Поэтому религиозность и литературность не требуют физической свободы воли (греки действительно не верили в такую), а обучающегося выбора, потому что центральный эффект религии - создание сильнейшей литературы - это сожаление. Это верно для христианства, которое никогда не утешилось об убийстве Иисуса, для иудаизма - который не утешился о разрушении, и для шиитского ислама - который не утешился об убийстве Али. Эти религии занимаются воссозданием и искуплением одной большой и непоправимой ошибки, в разных практиках сожаления. С внутренней стороны, которая является обучающейся: исповедь, покаяние, принятие на будущее. А с внешней стороны, и поэтому анти-обучающейся: обвинение становится обвинением (евреев, суннитов), гнев и месть. Антисемитизм - это христианское анти-обучение.

Контроль, который у нас есть в компьютере, где мы можем вернуться назад, и например редактировать текст без следов удаления (кто-нибудь видел, что я сделал здесь?), это то, что притягивает нас к нему магическими узами. Не потому что мы жаждем контроля и фрик-контроля, а из-за контрол-зет - потому что мы любим возможности (и есть много возможностей в компьютере) без сожаления. Ошибся? Не случилось никакой трагедии. Всегда можно вернуться назад. И мы потрясены, когда есть действия без сожаления, как публикация вирального поста в социальной сети, в которых нельзя вернуться к сохраненной версии игры и попробовать снова. Здесь снова иногда возникает трагический потенциал, стертый - и нестираемый. Поэтому мы затягиваемся в компьютер, потому что это искусственная среда, где структура времени двунаправленна. А между людьми все однонаправленно. Можно сказать слово но как стрела - нельзя вернуть его никогда. Поэтому эра компьютера не поощряет высокую возвышенную литературу. Потому что опыт необратимого обучения, "ошибки", все менее и менее доминантен в "всегда возвратной" среде, в которой мы проводим все больше и больше нашего времени - и поэтому мы "играем" в компьютере (даже когда мы не играем в нем). Только наше время не возвращается, и только потерянное обучение. И это уже другая трагедия.

Ctrl+C / Ctrl+V: почему Россия вторглась в Украину?

История, которую хайтек рассказывает себе о себе - это самообман, то есть: гибрис. Хайтек думает, что он настолько успешен потому, что он сам успешен (умнее всех, работает правильно, мотивирован, талантлив и так далее). Правда обратная: хайтек работает плохо, с очень малым умом и огромной коррупцией, как любой офис, и единственная причина его успеха связана не с ним, а со сферой, в которой он работает: компьютером. И эта единственная причина достаточно сильна - сильнее всех остальных негативных факторов вместе взятых. Но почему? Что в компьютере это позволяет? В чем духовная сущность компьютера, о которой хайтек никогда не потрудился подумать, и о которой у него нет ни малейшего понимания? Это из-за вычислительной способности компьютера, которая позволяет большую мудрость? Нет. Совсем нет. Что важно в компьютере - это не форма его мышления, в которой нет мудрости, не говоря уже об обучении, а форма его знания. И именно она позволяет более быстрое обучение, даже в системе, где почти никто не учится. Какова эта форма, что характеризует цифровое знание, в отличие от предыдущего знания? Это потому что речь идет не о знании, то есть качественной вещи, а об информации, то есть количественной вещи, как хайтек любит думать? Это потому что речь идет о более глупом знании, более инженерном? Что ж, сама информация менее важна (и не очень нова как качественное явление с количественной точки зрения - всегда было много информации для мозга и общества), и способность использовать ее существенно проистекает из другой причины, более базовой, более простой, которая является глубиной цифровой среды: копи-пейст.

Способность копировать оптом - вот что лежит в основе успеха хайтека, компьютера, интернета, смартфона, и современной технологии и экономики. Не операции процессора и вычисления критичны, и даже не просто само хранение информации, а самое простое действие: копирование. Без затрат, без изменений, без границ. Бесконечное копирование. Очень мало людей пишут что-то оригинальное, например алгоритм, и над ними есть бесконечное количество людей - программистов - которые весь день делают копи-пейст и соединяют копи-пейсты, что и есть суть современного программного обеспечения - бесконечные копипейсты функций, о которых никто не знает, как они на самом деле работают, потому что они сами по себе копи-пейсты. А интернет - это не что иное, как возможность делать копи-пейст контента по всему миру. Просто самая большая копипейст-машина в истории. И мощь приложения в смартфоне - как любого программного обеспечения - это способность копировать и копировать способ действия, без необходимости учить его, понимать его, думать о нем. И это в отличие от всего прежнего способа действия человека, где была дорогая цена обучения для каждой функции и каждой способности и каждого приобретения знаний. И информация - это знание копипейста, и поэтому в ней самой нет приобретения понимания. Что такое гордость программиста, какова суть истории, которую он рассказывает себе? Сегодня я сделал копи-пейст отсюда и соединил с копи-пейстом оттуда. Вот это героизм.

Поэтому копирование является основой всей сферы хайтека, и она вся занята всевозможными копированиями и воспроизведениями, когда есть очень маленькая база людей, которые действительно изобретают что-то оригинальное (обычно соединение двух копипейстов из относительно далеких источников - это то, что называется: идея). Итак, какова сущность стартапа? Одна оригинальная идея, которая немного менее копи-пейст, финансируемая для реализации с помощью бесконечных копи-пейстов бесконечных копи-пейстов. Даже разработчики алгоритмов будут изобретать алгоритм очень редко, и почти всегда будут делать копипейст известных техник, а об инженерах - и говорить нечего. Это копирование, и его стадность (то есть копирование самого копирования), являются этосом отрасли и ее внутренней духовной сущностью. Поэтому они копируются от компании к компании также в бизнес-сферах или дизайнерских или маркетинговых или тех, что копируют человеческие ресурсы и их характеристики (копипейст людей). В других областях просто невозможно сделать такой "скейлинг" для копипейста (например: нужно производить что-то физическое, или наоборот заниматься умами людей, которые не работают с помощью копипейста, или в других аналоговых областях). Эта сила компьютера формирует его духовную сущность - и эпоху - больше, чем любая другая его характеристика. Именно благодаря ей он правит миром: контрол си контрол ви. И так духовная форма компьютера копируется до бесконечности и накладывает свою форму также на остальные области в нашем мире, например культуру.

Но откуда берется такая высокая важность копирования? Почему само копирование настолько эффективно - в чем глубина вопроса? Что ж, заметим, что только эффективность копирования является новой вещью, но само копирование является нормой среди людей с незапамятных времен. Все являются скопированными версиями друг друга поведенческих паттернов, и только немногие оригинальны, и даже это только в редких случаях из всего их поведения. В основном образец действия копируется бесконечно. И если мы расширим точку зрения, мы увидим, что это еще более общая характеристика, которая характеризует саму жизнь. Ведь что такое животные, если не копии организмов? Лев - это копия предыдущих львов. Сущность самой жизни - это копирование информации в ДНК. Это только эффективность копирования возросла - и достигает своего пика с компьютером (не из-за его способностей обработки или искусственного интеллекта - а именно из-за его способностей искусственного знания: копирования информации).

Но действительно ли эта эффективность копирования важна, и именно она лежит в основе прогресса и развития? Должны ли мы только стремиться к еще более и более эффективному копированию, например копированию мозга, или печати продуктов, или печати тела, или прямой передаче информации между компьютером и мозгом и между мозгом и мозгом - то есть копированию информации от одного к другому (термин передачи - и идея коммуникации - скрывает от нас, что речь идет о копировании)? Является ли нашим мессианским горизонтом бесконечность копирования, и это та бесконечность, к которой на самом деле стремился человек всегда, и которая заложена в нем глубоко от самого его создания как живого существа - то есть воспроизводящего себя, как часть анти-энтропийного процесса, стремящегося к своему полному и совершенному и утопическому воплощению: от обезьяны к копии? Что плохого собственно? Что плохого собственно? Почему собственно мы отшатываемся от идеи копирования, разве мы не машины фон Неймана? Что ж - нет.

Жизнь - это не копирование, а именно ошибка в копировании. Сущность жизни - это не воспроизведение организма, а эволюция, то есть не система - а обучение. Не совершенное функциональное копирование, а оригинальная, особенная ошибка, или по крайней мере особенная комбинация (это вид - оригинальность в соединении двух вещей, которая является оригинальностью на более низком уровне, чем в самом обновлении). Обучение происходит именно из копирования оригинальности, а не из копирования без оригинальности. То, что система копирования, называемая интернетом, позволяет - это более тонкий слой, чем когда-либо, инноваций и оригинальных людей - который распространяется на более толстый слой, чем когда-либо, копировальщиков. Поэтому культура сегодня так скопирована, в копирующем мире, в то время как в древнем мире у каждого маленького поселения была оригинальная культура. Успех человека, технологического животного, проистекал не из копирования паттернов в обучении - а из копирования инноваций в обучении. Технология - это механизм эволюции - не система организма. Не эко-система. Поэтому будущее постоянного копирования - мир копи - является дистопическим. И это настоящая опасность в компьютере - исчезновение тонкого слоя, который становится все более и более тонким, но мы не замечаем падения инновационности, потому что растущая эффективность копи компенсирует его. Ужасно легко копировать те немногие инновации, которые есть - но если инновации исчезнут, доминирование копирования превратит наш мир в цифровое средневековье.

И если вернуться к деградации православной церкви, то именно ее пребывание в средневековье объясняет то, что происходит с Россией - религия, остающаяся в средневековье, становится фундаменталистской. И все это освещает совершенно по-новому - и совсем не лестно - достижения высокой русской культуры 19-го века, потому что невозможно представить или понять Достоевского и Толстого без их православия. На самом деле, они являются самыми полными формулировщиками русского православного сопротивления западной современности, которое лежит в корне сохранения Руси как царского государства крепостных, с нулевым уважением к человеческой жизни (как самих русских, так и других). Поэтому Россия не учится и всегда возвращается к тому же режиму. Поэтому русская культура должна подвергнуться тому же суду, что и немецкая или японская культура, до их выхода из средневекового политического порядка, который не усвоил процессы политического обучения. Турецкая культура страдает от той же проблемы, характерной для бывшей империи, которая не готова это признать. И там тоже мусульманская ортодоксия - это то, чье сопротивление Западу всегда возвращает их к султану. Это проблема культуры, основанной на копировании и противостоящей обучению, и поэтому тонущей в деградации и коррупции и непризнании реальности и смешном копировании фантазий из прошлого. Поэтому поражение этих систем будет проистекать из большого механизма обучения - техно-экономики. Сила Запада никогда не была в его способности к управлению, а в его способности к инновациям, которая проистекает именно из того, что он неэффективен в копировании и не упорядочен и не функционирует хорошо. Он все время ошибается - даже в копировании - и поэтому побеждает. Как в эволюции, бесконечные ошибки накапливаются к победе, в то время как бесконечные копирования накапливаются к вымиранию. Итак, что такое деградация системы? Не функциональный спад, а спад обучения, то есть слишком успешное копирование. И следующая стадия после деградации - крах.

Итак, как можно справиться с хайтековским копированием? Как в любой организации, самая относительно легкая часть - это не менять логику организации, а добавить часть в организацию, которая в свою очередь может изменить логику - как часть своей органической деятельности внутри системы. Поэтому нужна часть в каждой организации, ответственная за ее обновление, и цель которой увеличить инновационность остальных частей организации, и организации в целом, перед лицом стоящих перед ней вызовов. Эти люди должны получить всеобъемлющую и всезнающую перспективу руководства, но не могут быть руководством, которое занято операционной деятельностью (функционированием организма). Они должны быть заняты сексуальностью организации, и способностью организации порождать внутри себя или из себя инновации, например порождать из большой компании стартап, возможно в сотрудничестве с другой большой компанией, из другой области. Или например погрузиться в определенную окаменевшую область в деятельности организации, и создать там копировальное нарушение, которое создаст изменение, будь то снаружи или изнутри (обучение внутри системы предпочтительнее). Или наоборот принести концептуальные инновации из других и чуждых миров содержания в окаменевшую религию, или деградировавший бизнес, или скопированную культуру (например: литература, где все одно и то же. Как романная проза или лирическая поэзия сегодня). Или строить новые междисциплинарные рамки, которые пересекают старые границы в организации - чтобы решить проблему, требующую целостного видения. Или учиться на других успешных примерах вне организации. Или воображать другую организационную деятельность (организационное видение). Или просто думать (что совсем не принято в организации, ориентированной на действие, исполнительность и функционирование). Руководство уже давно не является думающей головой организации, а блоком контроля и программных инструкций, потому что организация сегодня уже не в форме обучающегося человека, а в форме запрограммированного компьютера.

Большое занятие нетанийской школы инновациями снова и снова сталкивает ее с огромными барьерами, растущими и возвышающимися, перед инновациями в наши дни. То, что было возможно десять лет назад, сегодня заблокировано. Окаменение-самоубийство копировальной-академической философии наших дней - это то, что ведет ее к ее смерти, и к ее возвращению к средневековой ортодоксии, то есть: программной философии для программной культуры. Только вместо копирования рукописей - цифровое копирование. Больше чем в любую другую эпоху, академические философы сегодня похожи на философов средневековья, которые похожи на программистов - их инновация это соединение копипейстов. Литература создается по рецепту. И искусство это копия копии. И поэзия формульна (и поэтому спорит о формуле). И наша душа скопирована - еще одной копией. Духовная логика компьютера, как духовной машины, захватывает духовный мир человека, и с нынешним компьютерным обучением (которое идентифицирует и копирует паттерны, а не изобретает их) - также и обучение. Но именно из не программируемого характера компьютерного обучения, растет потенциал для другого вида духовной формы для компьютера, которая в свою очередь создаст другой вид духовной формы для мира. По мере того как компьютерное обучение будет становиться все более и более настоящим обучением, мы сможем выйти из хайтековской логики копирования. Но такое изменение - это не только технологическое изменение - но также философское и даже культурное и организационное изменение - которое в свою очередь дает вдохновение и смысл технологическому изменению.

Поверхностный распространенный пустой дискурс об инновациях в хайтеке, у которого нулевая концептуальная глубина, потому что он анти-философский, является большим врагом настоящей концептуальной инновации, не копировальной. Что между инновацией и "инновацией"? Разница не только в самом обновлении, но в обучающем механизме вокруг него, является ли он простым механизмом копирования, или более сложным механизмом углубления - нахождения методического обновления под операционным обновлением. У каждого обновления есть значения на разных уровнях изменения системы, потому что оно только пример определенного направления. Поэтому можно вывести из него пример в конкретном случае, или более общий пример как правило действия в системе (не обязательно более всеобъемлющее), или еще более общий пример как система учится (и как сказано - не обязательно всеобъемлющий и общесистемный, а более действенный, то есть движущий систему более базовым образом), или еще более общий пример для изучения самого метода, и т.д. Поверхностное обновление действует только в одной плоскости, а глубокое обновление имеет многоуровневое действие во всех плоскостях одновременно, в разных степенях. Не каждое обновление должно менять метод с основания, и с другой стороны есть парадигматические обновления, важность которых именно как примеров глубокого изменения, больше чем сами по себе. Эта инновационность, на всех уровнях, это то, чего не хватает в программном мире, например в нынешнем компьютерном обучении или в "инновациях в хайтеке". Потому что она требует обучающейся системы вокруг обновления - а не просто обновления в системе. Поэтому эволюционное обновление кажется нам довольно поверхностным, потому что оно не меняет эволюционный метод. А литературное обновление глубоко, потому что оно не просто еще одна книга, а изменение в самом литературном методе. И поэтому философское обновление самое глубокое из всех - потому что нет плоскости, которой оно не касается, и на самом деле оно углубляется во всех возможных плоскостях до бесконечности.

Плагиаторы древнего мира: греческое вырождение и римский обман

Одна из самых серьезных культурных ошибок в наши дни - и одна из самых распространенных - это оценка римлян. Римляне считаются частью классического мира и в целом пользуются положительным культурным сентиментом, несмотря на то, что это была более или менее нацистская Германия древнего мира (включая орла и жизненное пространство, и милитаризм, и брутальное подавление, и рабство в лагерях, и геноцид, и садистскую жестокость как развлечение, и китчевую помпезность, и массовые парады, и в конце концов даже культ личности и психопатических глав государства) - только такая, которая действительно преуспела и действительно завоевала мир, и поэтому написала историю (у немцев тоже было развитое историческое чувство). Наследие положительной оценки Рима является христианским и исходит из Ватикана, и путает империю зла, которой был Рим, с итальянским Ренессансом.

Чем был Рим? Разрушением древнего мира и уничтожением классической культуры (включая даже эллинистическую), которая никогда не вернулась (при безграничном и безвкусном плагиате, чтобы щеголять в культурных перьях), включая разрушение греческой литературы, философии, математики, науки, демократии, искусства и всех гражданских и интеллектуальных достижений полиса (и связи между ними). Не говоря уже о разрушении культур Иудеи, Египта и финикийцев, или любой другой ценной культуры, существовавшей вокруг Средиземного моря - колыбели человеческой цивилизации. Некоторые из самых символических достижений римлян: сожжение библиотеки в Александрии, разрушение Иерусалима, убийство Архимеда (величайшего математика всех времен) и распятие Иисуса.

Что касается несимволических достижений, существует очень простой и объективный показатель, позволяющий сравнивать культуры с моральной точки зрения: количество убитых в войнах. Если мы посмотрим на такой график и исключим из него Китай (где есть особые обстоятельства: все войны являются внутренними, население огромное, но зависит от сложного социального сотрудничества, поскольку оно существует на системе орошения риса, и поэтому любое нарушение управления вызывает голод, отсюда его склонность к централизации и стабильности), мы обнаружим простое явление. Как только римляне выходят на сцену, число убитых в войнах возрастает на порядок, больше чем все, что было известно в древнем мире, и убитыми являются все народы, которые Рим завоевал, включая народы Европы (галлы, германцы, готы, британцы и т.д.). Римляне были настоящими варварами, и действительно считались таковыми греками - и даже евреями (двумя величайшими культурами с точки зрения их качества). С другой стороны, варвары и гунны даже близко не подходят к масштабам римского убийства (не говоря уже о том, что на этот раз убитыми были римляне, писавшие историю), когда на самом деле они были освободителями народов империи от хватки римского сапога на их шее, их эксплуатации, подавления и разрушения их культуры.

Рим не был просвещенной империей, как персидская, а просто особенно безжалостной, и конечно, точно как нацисты, они придирались к носителям самой уникальной культуры, евреям, и пытались уничтожить их и их культуру с лица земли. Удивительно то, что согласно оценкам, еврейский Холокост не является современным явлением, но и в древности римляне убивали евреев больше, чем любой другой народ, и число погибших от них значительно превышает всех остальных - даже карфагенян. Евреи были убиты больше всех за всю историю древнего мира (за пределами Китая). Не говоря уже о римской культуре убийства, где сотни тысяч убивались в Колизее как корм для хищных зверей и человеческие бои как центральное культурное зрелище, или, например, об особом издевательстве, получившем мировое название (распятие). Это технологические эквиваленты древнего мира газовым камерам и Менгеле: убийство ради ужаса.

Рим был монстром, который, помимо различных инженерных достижений (то есть только на техническом уровне), не дал миру никакой духовной ценности. Правда, было несколько ценных латинских поэтов (мало по отношению к размеру населения), но основная их работа была грубым плагиатом греческой культуры, и кроме того: поэзия никогда не является мерилом для оценки культуры. Великая поэзия - это явление, которое существует во всех культурах, даже самых примитивных и диких (где она существует устно). Поэзия была самой ранней формой литературы, которая, вероятно, существовала даже у древнего человека (поэтому она появляется сразу в развитой форме с появлением письменности - до этого была длинная поэтическая традиция). Вопреки современному мнению, поэзию нельзя перевести, и поэтому нельзя оценить поэзию как критерий за пределами определенной культуры. Кроме того, основная ценность древней поэзии происходит именно из прошедшего времени, а не обязательно из ее внутренних качеств. Обычные и распространенные слова стали возвышенными и редкими, и поэтому сам язык, который изменился, стал богатым и глубоким. Самая банальная мудрость, существующая в любом человеческом языке, стала частью только поэзии (поскольку речь, которая ее документировала, исчезла), и китчевые клише и пропаганда со временем превратились в свежие и уникальные метафоры, а распространенные и изношенные выражения - от которых остался только один экземпляр - стали уникальными, меткими и блестящими. Идеи, которые мы больше не понимаем или не отождествляем с ними, превратились в инновации и оригинальность, а скучные темы превратились в захватывающее отчуждение от современности. Поэтому чем больше мы меняемся - тем более великой становится древняя поэзия. Расстояние увеличивает прошлое. Мы притягиваемся к прошлому магическими узами, потому что культурная сила притяжения - это масса произведения (его внутреннее качество), умноженная на расстояние во времени в квадрате (поэтому малоценные произведения набирают вес с годами - и веками - включая пещерные рисунки и древние граффити). Отсюда основной культурный вес прошлого (и отсюда, кстати, также притяжение к далекой культуре будущего - мессианская сила, которая не раз формировала историю и культуру).

И в целом, культура существует только с перспективы, смотрящей назад в прошлое (поэтому не может быть "популярной культуры", то есть современной, и поэтому истинное обращение творца всегда к будущему). Многие культурные достижения вообще не создавались как культура, а только задним числом стали культурой, из-за нашего взгляда, и поэтому мы не должны принимать Рим как легитимную культуру, а как эгоистическую мутацию, как рак, который распространился, пока не убил древний мир. Это причина того, почему именно после Рима этот мир не вернулся, потому что римляне уничтожили его еще до этого. Не потому, что Рим был его последней частью перед концом, что создает к нему ностальгию, которая сохраняется для самого древнего мира. Он был самим этим концом, и его продолжительность и тотальное подавление - то, что называется римским миром - это то, что привело к окончательности смерти. В наши дни можно привести Россию или Турцию как пример нелегитимной культуры, потому что тот, кто проверит, обнаружит, что именно они из всех несут особенно длинный исторический шлейф различных и многочисленных геноцидов, даже больше, чем немцы, что показывает, что это просто часть их (две бывшие империи, чья культура является брутальной, и чей режим всегда будет стремиться к диктатуре и подавлению других).

Безудержный империализм - это больное наследие Рима миру, потому что он воспринимается как легитимный, потому что он римский, как неизбежное зло, или потому что "так ведут себя империи", или просто как "холодный реализм". Завоеватели до Рима, как греки или персы, были намного более просвещенными, чем он - и точно как нацизм, он был анти-просвещением древнего мира. Римское разрушение греческого мира ответственно за то, что не было научной революции в древности - греки были недалеки от этого - и поэтому еврейско-западный синтез был отложен до следующего просвещения. Христианство как религия плагиата должно пониматься как часть римского литературного мира, и Новый Завет является еврейским эквивалентом того, что римляне сделали с греческой литературой - отсюда приверженность христианства Риму. Евреи, конечно, знали это с незапамятных времен и отождествляли христианство с царством злодейского Рима. Нет сомнений, что христианский антисемитизм (конец которого - нацистский) происходит из римского антисемитизма, ведь римляне были изобретателями антисемитизма - не вечной ненависти отдельных лиц или врагов (Аман и Амалек), а антисемитизма как культуры, включая наветы.

Поклонение Риму отвратительно, и критерий здесь не мораль, а разрушение культур и анти-обучающийся метод культурного разрушения (уничтожение разнообразия как анти-эволюция). Россия уничтожила даже свою собственную культуру, литературу и классическую музыку, которая сегодня почти не существует. Немецкая культура тоже до сих пор не оправилась от нацистского разрушения. Спросим: в чем разница между созидательным разрушением, например уничтожением, которое продвигает эволюцию, или экономическим кризисом, который продвигает экономику в долгосрочной перспективе, то есть обучающим разрушением, которое позволяет обучающейся системе выйти из застоя, и анти-обучающим разрушением? Ну: повреждение метода. Когда повреждают саму систему, но не ее метод, происходит быстрое обучение. Но когда повреждение глубокое и доходит до самого метода, тогда нарушение более серьезное, и когда уничтожается метод, но метод метода все еще существует - тогда есть восстановление (хотя предыдущее направление потеряно), но чем глубже повреждение системы - то есть повреждаются и разрушаются механизмы метода метода метода и т.д. (и в конечном итоге это очень тонкие механизмы, потому что они действуют на очень высоком уровне над системой в самой реальности) - тогда уже нет восстановления.

Это то, что случилось с греческой культурой, и причина этого в том, что эта культура не сопротивлялась римской культуре, и поэтому эта культура была уничтожена, и у нас сегодня нет греческой культуры (разве что только в очень высоком методе, после того как сама система исчезла, в культуре Ренессанса, которая превратилась в западную культуру - и этот пример демонстрирует, что происходит, когда есть преемственность в очень высоком и абстрактном методе, без какой-либо преемственности в самой системе). Еврейское сопротивление римской культуре, несмотря на то, что оно стоило огромной цены, это то, что спасло ее как живую систему, то есть не только как метод (поэтому у нас не было в истории еврейского Ренессанса, где евреи являются ностальгией, что произошло бы, если бы евреи были действительно уничтожены - вдруг в один момент антисемитизм превратился бы в тоску). Иудаизм в определенной степени сохранил все уровни - от самой системы до самого высокого и тонкого метода - и поэтому, несмотря на то, что он был сильно поврежден, он выжил.

Эта бесконечность - бесконечных уровней в системе - это не что-то неестественное, а существует точно так же, как способность найти производную бесконечного порядка (то есть без верхнего предела) для действительной функции. То есть: когда есть развитие системы, можно вывести из нее методы без предела вверх, которые на определенном этапе действительно становятся очень туманными (и почти полностью абстрактными направлениями). Но именно способность любого изменения или конкретного действия в системе быть частью сети значений, которая в малой степени - обычно, иначе система стала бы нестабильным флюгером - меняет даже самый высокий метод, о котором мы сможем подумать - это глубина системы. Точно как в хасидской и даже хабадской идее, что материальное содержит в своей глубине наибольшую высоту - самое духовное. Потому что из конкретного примера - как в явлении искусства (которое является конкретным, а не абстрактным продуктом), или Талмуда (или толкования Зоара) - можно вывести обучающие значения до бесконечности, включая самые принципиальные из них. Не потому, что это заложено в примере, а потому, что это заложено в обучении, то есть в методе, и в методе метода, и так далее.

И отсюда способность двигаться в мире и действовать в нем с бесконечным значением, как хотели экзистенциалисты, только без их духовного надувательства, а точно как способность бесконечно глубоко понимать каждый ход в Талмуде с помощью интерпретации и обучения. Это стало еврейским методом в противостоянии римской системе, после большого повреждения самой системы - и бессилия системы. Реакцией была экстернализация обучения, которое существовало в системе, и превращение его в идеологию - изучение Торы. Само реальное действие было повреждено, а иногда уничтожено, поэтому иудаизм укрепился в методе. А если бы греки укрепились с самопожертвованием в научном или философском методе, они бы пережили римлян, и мы бы получили своего рода идеологическую обучающую версию греческой культуры древнего мира, подобно тому, что произошло в еврейской культуре.

В системе, где башня методов функционирует (например, в великом литературном произведении, или в хасидизме, или в науке, или в математике), над каждым тонким движением ноги в каком-либо направлении в мире реальности есть башня - чьи ноги на земле, но голова достигает небес - направлений в методах, и поэтому движение ноги имеет тонкое духовное значение даже в самых высоких обучающих мирах (как любое изменение в функции имеет влияние на производные вверх до бесконечности). Поэтому тотальная обучаемость - это духовная бесконечность. В науке или в каббале, все в этом мире имеет значение на самых высоких уровнях системы (каждое движение атома скрыто воплощает в себе самые высокие методы вселенной, включая уравнения бесконечной глубины. Каждое мельчайшее действие в организме является частью великого обучения эволюции. И т.д.). Математика, например, вообще не позволяет двигаться иначе, потому что любой конкретный объект, действующий неправильно, приведет к общему противоречию и краху системы, потому что он влияет на все ее уровни. В этом смысле и квантовая теория полностью тотальна, не потому, что она детерминистична, а потому, что ее законы всеобщи без предела - и не только без предела во вселенной, но без предела в самой закономерности, то есть в изучении закона. Поэтому бесконечность - это не какая-то обучающая мистика, и у науки и математики тоже есть бесконечная глубина. Потому что в обучении глубина бесконечна.

Существует ли неальтернативная история?

Судим ли мы Рим анахронистично? Проблема с Римом не моральная, а результат. Рим разрушил древний мир и привел к средневековью. Если бы не Рим, возможно, греческая наука, которая к этому моменту уже стала средиземноморской, прошла бы научную революцию в несколько (немногих) сотен лет нашей эры. Рим заменил мультикультурную систему древнего мира, которая напоминала конкуренцию через влияние в Европе в новое время, монистической системой, лишенной культуры (как американское отсутствие культуры сегодня, только более варварское). И когда варвары разрушили Рим, слишком поздно на несколько сотен лет, уже нечего было восстанавливать. Более того, он стал примером империализма на протяжении истории, то есть плохим примером, который воспринимается как хороший (вспомним, например, императора Наполеона, или германского кайзера, и так далее. Мы не можем представить Вторую мировую войну без римской идеи). И что бы случилось с иудаизмом, если бы не Рим?

Почему нам легче представить продолжение греческой культуры без Рима, чем продолжение еврейской культуры? Прежде всего, из-за Ренессанса, который представил себя как греческое продолжение. Но точно так же, как трудно представить иудаизм в более еврейской его версии, без изгнания, так это только фикция, что Ренессанс является историческим продолжением Греции, и поэтому это только иллюзия, что легко это представить (как бы выглядела философия без римского разрыва между Аристотелем и Декартом, когда она прямое культурное продолжение Греции?). Возможно, мы бы увидели революцию, начинающуюся прежде всего с открытия Америки греческими мореплавателями, или именно революцию в астрономии, ведь греки не страдали от догмы, согласно которой солнце вращается вокруг земли, и эмпирический компонент - отсутствующий в греческой науке - мог бы так постепенно строиться (как это произошло в научной революции). А что касается иудаизма, мы можем предположить, прежде всего, что не было бы мутации христианства, а монотеизм остался бы в оригинале. И поэтому иудаизм был бы доминирующей мировой религией.

Кроме того, центральные книги, такие как Талмуд и Зоар, не совершили бы фатальную и непоправимую ошибку написания на арамейском языке, а остались бы в пределах еврейского языка, особенно если бы Рим не разрушил центр в Земле Израиля. И тогда эти образцовые книги не были бы эзотерическими, и иврит был бы явно самым красивым языком в мире, его литература была бы величайшей из всех, и таким образом у мировой литературы был бы четкий центр (как английский для науки в наши дни, или латынь в прошлом). Очень жаль потерю столь многих слоев развития последнего живого древнего языка в мире, но действительно большая проблема была в том, что иудаизм замкнулся в ответ на подавление и обратился только внутрь себя, и писал только внутрь, в отличие от библейской традиции, и поэтому только христианство реализовало его значимое обращение к миру. Христианство возникло из еврейского обучающего тупика.

Итак, чем было средневековье? Периодом замедления, остановки и регресса - в обучении. И если так, что значит, что проблема с Римом - это просто результат? Ну, что существенный результат - это культурный результат, то есть системно-обучающий (культура - это название для широкой обучающей системы, которая продолжается из поколения в поколение в широком масштабе, в отличие от личного или семейного масштаба). Любая мораль возможна только из обучения, а не из какого-то внутреннего качества, как счастье или страдание. Обучение конституирует само счастье и страдание, и показывает, когда страдание хорошо (для обучения) и когда счастье плохо (когда оно блокирует обучение). Это настоящий моральный инстинкт, и он отвечает, что плохого в наркотике счастья, или что плохого иногда в удовольствии. Рим морально плох из-за его остановки обучения железными тормозами ("мир" римского подавления и паралича), и отсюда странная корреляция между моралью и обучением. Зло происходит из результата, не потому, что результат морально плох (это круговой аргумент), а потому, что он плох для обучения.

Ведь что вообще означает "результат"? Как у этого понятия вообще есть смысл? Ведь мы не можем знать, что бы произошло если бы - мы можем только знать, что бы училось если бы. То есть, в результате обучения, которое мы прошли, мы можем представить, какое другое обучение могло бы быть. Но можно представить это только в результате обучения, которое уже было. Только в результате нового времени можно понять, каким был результат Рима. И только в этом смысле - обучающего результата - есть результат чего-то в мире. Результат - это не физическая причинность, ведь у нас нет доступа к параллельным мирам вообще, только к мирам, которые пришли потом. Даже если бы можно было продемонстрировать классическую причинную цепочку, это все равно не означало бы, что это результат "этого", потому что мы не знаем, существовала бы такая цепочка и без "этого", и был бы без этого результат действительно другим, и конечно существенно. Возможно, как в конвергентной эволюции, результат был бы тем же результатом. Например: что средневековье было неизбежным. Но с помощью Ренессанса мы понимаем, что может быть научная революция, которая будет фазовым переходом и не позволит средневековью.

Точно так же христианство задним числом раскрывает универсальный и вирусный потенциал, который был изначально скрыт в иудаизме, и который даже сегодня нам трудно представить - потому что мы знаем иудаизм как замкнутость и внутреннее пространство. Но те, кто вызвал это, были римляне, и Танах намного более универсален. На самом деле, основное учение самого Иисуса - это такой хасидский универсализм, и если бы римляне не убили его, возможно, его учение было бы частью (или течением) самого иудаизма, и усилило бы его вирусность за необходимый порог, и у нас был бы еврейский мир. Точно так же, как мир сегодня по сути христианский.

В такой иудео-греческой культуре кто-то в положении Филона был бы центральной мировой фигурой, и у нас было бы еще много таких, как он, или как Спиноза (и в наши дни: Либес). Еврейско-греческое противостояние заменило бы мусульманско-христианское противостояние между востоком и западом, и центральным полем битвы, где действовали и преуспевали обе культуры, была бы вообще литература. Да, мир без Рима был бы намного красивее, и Рим - величайшая ошибка в истории, и даже хуже нацистской ошибки, но линии сходства между ними указывают на своего рода баг, существующий в истории, то есть постоянную опасность. Вспышка злокачественного роста внутри обучающейся системы, который захватывает ее. И эта опасность в семь раз больше в компьютерную эпоху. Если есть чему научиться у Рима и Германии - это опасность рака: обучение, вышедшее из-под контроля и превратившееся в анти-обучение. Самое дикое стремление к бесконечности быстро приводит именно к концу.

Почему мозг нуждается в философии?

В чем проблема академии в гуманитарных науках, и почему она не способна достичь глубоких прозрений или вообще заниматься духом? Потому что она не способна по-настоящему оценивать, например дать оценку Риму, или Достоевскому, или определенной культуре. Как часть этого она также не знает, как оценить, что важно. Или понять, что такое важность. И поэтому она цепляется за второстепенное. А поскольку ее функция культурной оценки пуста и полая, единственная оценка, которую она знает - это политическая или моральная, то есть суждение извне системы. Потому что она заперта без основы для оценки (что, это не субъективно?). И действительно, нет основы для оценки, кроме как с помощью обучения, по тому, что продвигает его или продвигается в нем. Иначе в чем преимущество человека над комаром. То есть: сама оценка является частью обучения системы. А не чем-то, что находится внешне по отношению к этому обучению и оценивает его извне. Культурное мышление является частью культуры. А гуманитарные науки внекультурны, ведь наука находится вне явления, и поэтому они пустое явление, потому что они вне системы - но нет ничего вне системы (то есть того, что имеет ценность - да, ценность! - для системы). Система - это организация ценности, не ценностей, и поэтому экономика - это хорошая система - а политика плохая (именно потому что она пытается заниматься моралью, до пародии). Государство всегда пытается действовать извне явления, и поэтому оно не работает.

Величие демократии в том, что она не работает, и поэтому государство не может помешать обучению. Поэтому глупость режима и некомпетентность и бессилие государства - это то, благодаря чему оно процветает, и благодаря чему в нем вообще существует система свободного обучения. Строитель настолько плох, что поле превращается в сад - а не в здание. Кто плохой менеджер? Менеджер, который вмешивается, тиран, а не менеджер, который не управляет (а только культивирует. И даже лучше, чтобы он запустил, лишь бы давал растениям расти). Отсутствие стержня у политиков - это то, что делает их таоистскими менеджерами и позволяет механизму, который действительно работает обучающе - экономике - процветать. А популизм, то есть вмешательство государства в экономику, это то, что разрушает ее. В демократии внутренний паралич приближает систему к такой, в которой политики и лидеры ничего не могут сделать, и поэтому позволяет обучение внутри системы, а не планирование извне. Хотя они все заблуждаются в иллюзии планирования, и поэтому есть постоянное разочарование в гражданской системе, но это разочарование и отчаяние - лучший признак того, что не удается помешать обучению. Например: что экономика сильнее всего. Или что эволюция сильнее любого планирования.

Тупость - это величайший актив западного государства, и по сравнению с функционирующей диктатурой - дисфункция это не западный недостаток, а преимущество. Ни один человек не достаточно умен и образован, чтобы управлять - и поэтому лучше, чтобы ни один человек не мог управлять. Нет менеджера мозга или менеджера эволюции. И способ, которым управляется мозг (а он действительно управляется - но не управляем), то есть как система обучения - это то, что нужно имитировать. Важность демократии не в ее примитивном до ужаса механизме обучения - одном большом и жалком цикле обратной связи (каждые 4 года) - а в самой смене власти (каждые 4 года, надеемся), которая предотвращает диктатуру в системе. Поэтому и жеребьевка правителя хорошо работала в древнегреческой демократии. Великие лидеры обычно не руководили достаточно долго, чтобы обнаружить, насколько они малы (а если да - это именно то, что произошло). Демократия - это то, что происходит, когда менеджеры не могут планировать. И уж точно не выполнять. Человек планирует планы, а Бог смеется - почему? Потому что Бог не планирует планы, а действует в мире с помощью смеха. Это высшее руководство.

Ужасная управленческая проблема в хайтеке происходит именно из этой иллюзии планирования. И так в любой организации. Эти организации - включая академию - становятся жертвами разрушения системности, то есть разрушения способности системы действовать целостно, и как часть этого учиться, из-за разложения ее на составляющие, что называется специализацией. Чем больше система воспринимается как существующая структура, анти-обучающая, тем больше ее делят на кирпичи. И эти блоки - это атомарные и тупые люди, которых мы знаем как узких специалистов, и их специализация - это построение стен против обучения. Чем больше отделов и разделений в организации - тем яснее, что она не органична и не функционирует, и тем больше пытаются двигать ее механически-планово, с помощью архитекторов и планировщиков (и в их современном названии: программистов). Армия, например, это крайний пример - и поэтому известна как воплощение узколобости, именно потому что контроль в ней действительно эффективен, как функционирующая диктатура. Преимущество ЦАХАЛа по сравнению с другими армиями - это недисциплинированность и отсутствие контроля командования, потому что это фаланга с хайтек-оборудованием. Но проблема израильского хайтека в том, что он пытается действовать как армия, в миссионерской форме, потому что это первое управление, с которым столкнулись его офицеры - простите, менеджеры. Поэтому он функционирует в краткосрочной перспективе, на уровне отдельной дружеской команды, а не как организация - и поэтому он стартап.

В большой организации, то есть в системе, способность среднего менеджера видеть и понимать общую картину нулевая, точно так же, как способность узкого академика понять культуру, которая является особенно целостным системным явлением, или дух - еще более целостный. Поэтому нет глубины, потому что глубина - это что-то, что под всем, а нет всего. Есть только детали. Поэтому израильский хайтек такой поверхностный. Глубина - это обучение, которое движет систему изнутри, и для этого нужно целостное явление, действующее в системе - как система. Управление в организации может работать только если есть достаточно умный - и главное образованный - человек, который видит всю общую картину, то есть видит все, и способен понять все (например: и алгоритм, и маркетинг, и пользовательский опыт, и бизнес-среду, и дизайн, и технологические возможности и т.д.). То есть: человек, который является богом системы. Иногда это предприниматель, но чаще нужно специально привести людей, чья роль в этом - принести целостное понимание - то есть философов системы, и это никогда не происходит. Никогда не услышим о роли философа стартапа, потому что это недостаточно "практично". Но если происходит (случайно) и такое понимание действительно получает силу в системе, система может функционировать и как управление, и это героические истории мифа управления: гениальный менеджер. Тот, кто знал, что правильно делать (но как он знал? Действительно ли он знал?).

Но обычно нет Леонардо да Винчи в организации, или у него нет никакой силы или доверия. Кроме того, организации - чья глупость является их специальностью - не умеют оценивать (или нанимать) людей, чья карьера была междисциплинарной, и поэтому способных видеть больше (и поэтому рынок труда идет в сторону все более узкой специализации). Поэтому вторая вещь, которую управление может сделать для создания интеграции - которая больше не возможна в мозгу одного человека - это создать команды, у которых есть целостное видение, то есть междисциплинарные команды, пересекающие отделы: два программиста, маркетолог, бизнесмен, дизайнер. Такие кросс-отдельные команды на самом деле причина того, что стартапы успешнее крупных организаций, потому что каждый стартап начинается с такой маленькой команды, а затем ошибается, превращая каждого члена команды в отдел, вместо того чтобы создать отдел таких команд, потому что воспринимает управление как строительство, а не как организм. И тогда есть отдел поджелудочной железы, и отдел крови, и отдел мозга, вместо того чтобы создать много маленьких детей, в каждом из которых есть и поджелудочная железа, и кровь, и мозг. И в академии проблема та же самая, и поэтому она так бедна общекультурными прозрениями. Или общенаучными. И поэтому такие системы подчеркивают коммуникацию, которая является созданием связей между уже разделенными областями. То есть: креативность у них - это когда исследователь из определенной области приносит идею из другой области, в случайном пробивании стены и переходе между комнатами, вместо того чтобы жить без стен. Идея коммуникации происходит из систем, которые не учатся. В мозге нет "коммуникации" между нейронами - есть обучение. Поэтому парадигма коммуникации не способна понять мозг.

Величие интернета не в том, что он система коммуникации, а в том, что он соединил все и разрушил разделения, и поэтому человечество больше учится как система, то есть интернет - это система обучения. В мозге есть функции управления, но способ, которым они управляют - обучающий. Они не планируют мозг или говорят ему, что делать, там нет контроля и управления, или расписаний, или любого другого управленческого метода (который всегда притворяется управленческой "методологией", то есть обучением). То есть само управление является частью действия системы, а не внешним действием на нее, или внешним действием части системы на другую ее часть. Управление - это естественный продукт обучения системы, и поэтому невозможно разместить его где-то как систему инструкций и правил, потому что обучение общее. В мозге есть интеграция все время, но она не управляется, а создается - из себя. Связи - это не коммуникация между экспертными зонами в мозге, как парадигма структуры хотела понять, а есть разные сети мышления - междисциплинарные команды - которые действуют в мозге. То есть речь идет о системах обучения, а не о сетях связей, и поэтому в них передается не информация, а направление, например оценка, или внимание, или толчок/притяжение в определенном направлении. Как любое действие в культуре - каждое предложение в прозе - это направление как нужно писать, не меньше чем передача информации. То, что отличает культурное письмо - это не только то, что как важно, но что как учит как как, то есть что как является также заповедью и направлением - примером например. Каждая строка в стихотворении учит, как писать стихотворение (многими разными способами - это величие великого стихотворения, что оно учит очень многому).

И то, что организует изначально мозговую систему, если подумать например о мозге младенца, это ее обучение, которое продолжается всю жизнь (не управление является организующей силой организации, а обучение создает организацию или систему). И мы знаем, что чем больше обучение задействует областей в мозге, тем оно эффективнее, а не менее. Младенец не учится отдельно зрению, движению, ощущению, слуху, планированию, взаимодействию, эмоциям, мотивациям и т.д., а учится их именно - и только - вместе. Как экономика не работает в отдельных секторах, а именно преуспевает от соединения секторов, или в глобализации - именно в соединении стран. Мысль, что человек построен как орган планирования - и поэтому желание (которое является своего рода первичным фактором и причиной) превращается в планирование вместе с разведкой от чувств, которая превращается в управление, которое превращается в действие - это неправильная механическая картина: человек учит само желание. Учит само удовольствие. Дофамин все время заставляет его учиться, а не наслаждаться. Он не зависим от удовольствия, а от обучения. Любопытство убивает кошку девять раз. И оно же привело к поеданию с древа познания (сам запрет!), а не сексуальное влечение. Оно причина того, что трудно сдержаться. Сама сексуальность происходит из любопытства. Поэтому хорошее родительство заставляет человека наслаждаться интеллектуальным обучением, хотя для других математика это страдание, потому что это скучно - то есть не интересно. Интерес - это самая важная вещь, которую родитель дает ребенку: куда направлен механизм интереса обучения (это тоже учится, но это более базово, чем желание, которое только выводится из интереса, или из обучения как себя вести и за чем гнаться). Человек должен есть - но родители учат его, что вкусно. И что отвратительно. И он может умереть от голода, если потребуется есть червей. Шопенгауэр ошибался, когда думал, что воля - это базовое явление, или Фрейд с влечениями. Обучение сильнее любого желания. Отсюда важность родителей, как инициализаторов обучения.

Поэтому лучший способ думать о мозге - это как о системе направлений и оценок, а не как о системе информации. Важно для менеджера не увеличивать коммуникацию между частями организации, а передачу мотиваций и направлений: что нужно, что можно, что возможность, что угроза, что является важным примером для продолжения - и еще важнее: что важно, и что следует оценивать. Не просто передача определенного знания, что произошло, а что стоит и нужно делать - и как (но не как инструкции, а как обучение и направление и убеждение). То есть "что нужно" - это не что-то, что менеджер диктует сверху, а это что-то, что организация передает внутри себя - это ее кровеносная система, или нервная система. Это то, что течет в ней: направления. И интеграция этих направлений - это обучение: то, что умеет брать направления из всех частей системы и делать им интеграцию. То, что обрабатывает "что нужно" и ведет об этом переговоры и убеждает и убеждается и увлекается и организуется. Мозг получает направления из всех частей системы - и имеются в виду не только информация и намеки от всех чувств, но главным образом идеи что нужно делать, склонности и желания и внимание - и затем как часть взаимодействия в нем, одно из всех этих направлений берет верх, и он действует в определенном направлении. Или думает определенную мысль из всех мыслей, конкурирующих за его внимание. Или учится в определенном направлении из всех направлений, в которых можно учиться из чего-то. Или пишет определенное предложение из всех возможных предложений, о которых он мог бы подумать. Чем больше таких предложений, тем письмо становится лучше, а не хуже. Чем больше система способна держать в себе возможностей и направлений, и чем она богаче, тем она умнее. А не чем она быстрее и эффективнее и сходится к тому, что сказать. Философия - это отличная тренировка для мозга для целостного видения, отсюда ее важность для обучения. Отсюда также важность ее междисциплинарности, натанийности. А не узкой академической специализации (это беда).

Поэтому философские вопросы всегда целостные: касаются всего. И это на самом деле признак того, что вопрос философский, а не то, что у него нет практического применения - обучение очень практично, и так же язык, и так далее. У всех важных философов были применения в науках и технологии. У Декарта в научной революции, ведь наука - это знание, включая эмпирическую идею и рационалистическую идею, которые вышли из него. У Канта в физической революции двадцатого века, и еще до нее в теоретической революции в науках девятнадцатого века (теория эволюции, абстракция в математике), которые перешли к более абстрактным и более независимым категориям восприятия. А у Витгенштейна было много применений в революции информации и компьютеров и коммуникации. Все они взяли идеи, которые только начали расти в их дни, и дали им твердую структуру, готовую к оптовому применению - как методы обучения для системы. То есть, взяли вопросы и сделали их общими. На самом деле, философия - это всегда одна идея, у которой почти нет смысла, настолько она абстрактна (обучение у нас), но она становится общей в том, что она учится к частностям во всех возможных областях, и нельзя отделить ее ни от какой области. Она прилипает ко всему и поэтому объединяет все. Поэтому креативность в философии не в соединении двух областей или двух несвязанных идей, как происходит в менее целостных областях, а в нахождении нового способа, которым все связано. Новый клей.

Это причина того, что философия так липка в мышлении и так трудно отделить ее (кроме как в историческом сравнении, то есть через развитие обучения) и она становится само собой разумеющейся до такой степени, что трудно выйти из нее и увидеть вещи через другую философию. Трудно вообще выразить другую философию не через предыдущую философию (например твою). И в любви к мудрости клей становится одной плотью. Единственный способ понять другую философию - это развиться к еще одной форме мышления, то есть учиться. Но нет способа прыгнуть от целостного восприятия к целостному восприятию. Это не возможность мозга, как компьютер может переходить между операционными системами. Можно только развиваться между философиями. Потому что всегда можно выучить одну вещь, но нельзя выучить "все". Существование правил происходит из превращения их в частности в процессе обучения. Трудно встретить людей, которые находятся в предыдущей философии и считают, что она открылась вчера (им, с небес, или из книги) - это философские фанатики, проповедники и распространители от своего имени, которые превратили ее в религию. Академия полна фанатиками Витгенштейна и его школы, раввинами и их учениками, которые держат вчерашнюю газету как священное писание и уверены, что открыли Америку. Они будут последними, кто откроет обучение, но и последними, кто будет говорить от его имени. Сила интеллекта иногда усиливает силу клея - и результат - застывший мозг. В отличие от этого компьютеру будет трудно мыслить философски, потому что если это будет в железе, будет слишком трудно изменить, и клей, соединяющий, станет частью процессора, а если в программе, это будет слишком легко изменить, и не будет приверженности. Поэтому только обучающийся компьютер, который находится между этими крайностями, сможет быть компьютером-философом. Конец.

Что такое измерения величины?

Возможно ли все еще, что человек стоит в центре вселенной? Для этого нужно понять, в каком смысле вообще есть центр во вселенной, которая с пространственной точки зрения не имеет центра, и возможно, также не имеет границы. И также с временной точки зрения у нее, видимо, нет конца, а возможно, и начала. Но если мы посмотрим на то, что мы действительно знаем о вселенной, мы обнаружим странное явление: в логарифмической шкале человек действительно подозрительно близок к центру (немного выше него, но мы не знаем, не пропустили ли мы несколько порядков величины вверху - и это заставляет нас подозревать, что да). Если мы посмотрим с точки зрения порядков величины, между самым маленьким - длиной Планка - и самым большим - всей вселенной (или между самым коротким промежутком времени после Большого взрыва - временем Планка - и ожидаемой продолжительностью жизни вселенной, несмотря на неопределенность в этом), мы обнаружим, что мы находимся в довольно хорошем месте посередине (приближение к нам - это метр и секунда, и не случайно мы измеряем по ним). На самом деле, порядки величины - это единственный смысл, который существует для местоположения во вселенной, особенно после того, как мы воспринимаем ее как развивающуюся и усложняющуюся систему (становящуюся сложной), как систему обучения, а не как плоскую и статичную систему по своей сути, как оболочку языка (вселенная как информация, которая никогда не теряется и не создается). В видении системы как статичной мы одновременно очень малы по отношению ко всей вселенной или очень велики по отношению к элементарной физике - и на самом деле нет смысла в величине в прямом отношении к величине самой системы, а только в отношении к ее глубине, которая является ее измерениями.

Зададим себе вопрос: где находится сложность во вселенной? Фундаментальное предположение астрономии состоит в том, что вселенная однородна и лишена информации в самом большом масштабе, и поэтому она выглядит одинаково из любого места. Также в самом малом масштабе не существует никакой информации, а только атомистические элементы (которые могут быть и струнами, не обязательно атомами) без сложных свойств, то есть глубоких, и почти не существует информации (возможно, кубит). Это просто сверху и просто снизу, там правят абстрактные и простые законы физики, которые каким-то образом создают сложность посередине (и именно там). И так же с точки зрения времени, не существовало информации в момент создания вселенной в Большом взрыве, и не будет существовать значимой информации в ее конце, неважно какой конец, а сложность находится посередине. И вспомним, что информация - это ведь только языковая идея, так что более правильная идея в том, что обучение находится именно посередине, и так мы сможем понять, что такое вообще сложность, и решить парадокс сложности (ведь с одной стороны шум не является сложностью, несмотря на то, что это много случайной информации, а с другой стороны и не абсолютный и простой порядок - это посередине. Так где находится сложность? И может быть, неправильно понимать сложность с помощью идеи информации?). Проблема сложности проста: почему сложность не только растет, когда поднимаются порядки величины во вселенной, если мы составляем ее из все большего количества частей системы, то есть существует все больше и больше комбинаций? Почему там наверху все возвращается к простоте?

Если мир как язык, то чем длиннее книга, и чем больше возможных комбинаций, сложность должна только расти с порядками величины. Но почему-то в порядках величины, поднимающихся над нами, сложность как раз постепенно уменьшается, настолько, что возможно описать вселенную в целом с помощью уравнений, и ее однородность растет. И так же в больших порядках величины времени, к концу вселенной, в ней уже практически ничего не развивается, и вся "значимая" информация теряется (сигнал против шума). Это несмотря на то, что термодинамически она становится полностью случайной в тепловой смерти или в распаде протонов (или становится однородной в сжатии или большом разрыве, и так далее), то есть она только содержит все больше и больше информации и меньше сжимается. В языковом измерении вселенная максимальна в своем конце, но в измерении обучения вселенная угасает. Кто прав?

Спросим: в каком смысле мозг человека сложнее галактики? Только в том, что принимает во внимание обучение в системе. Галактика как система не учится, даже если она содержит много мозгов внутри себя. Огромное скопление галактик, в котором они маленькие точки, сложнее одной галактики только если сложность - это не построение комбинации, а развитие и обучение. Вселенная в целом, возможно, содержит сложные механизмы баланса (или, возможно, простой механизм баланса - формулу всего - который создает внутри себя сложные механизмы баланса), но она учится меньше, чем один бедный мозг. Само существование и возможность теоретической физики показывает существенную простоту, которая есть во "всем", которая намного проще человеческой частности (и поэтому нет теоретической биологии, или теоретических нейронаук, или теоретических уравнений культуры).

Сложность (и поэтому мы сами) появляется только в центре порядков величины вселенной, и само существование уравнений физики гарантирует, что речь идет не только о предвзятости наблюдателя, существующего в определенных порядках величины (если бы мы были атомом, мы не были бы обучающейся системой, и также не замечали бы сложных систем в нашем масштабе. А если бы мы были размером со вселенную, время, которое потребовалось бы нам для развития, превысило бы продолжительность жизни вселенной, превышающую на порядки величины ее возраст). Поэтому наше нахождение в-н-у-т-р-и вселенной, а не в ее основе или на самом общем уровне (например: быть всей вселенной, когда она внутри нас) - это не какое-то случайное свойство, а необходимое. Большое расстояние от нас - максимальное, возможно (и поэтому мы посередине) - от двух самых далеких порядков величины системы (самого маленького и самого большого) - это то, что дает достаточно места для создания сложности посередине. Уровень или два (или десять) выше струн немного, и так же десять порядков величины ниже размера всей вселенной (имеется в виду, конечно, в порядках величины, не размер наблюдаемой вселенной, которая, возможно, часть бесконечной вселенной в пространстве, но не бесконечной в своих порядках величины - как сложность - а как раз довольно конечной - всего несколько десятков. И основание логарифма, если оно разумное, скажем, если оно натуральное, не меняет здесь сути. И конечно не меняет центральность - наше нахождение в середине шкалы).

У нас здесь очень глубокий намек (...), который заставляет задуматься, не построена ли вселенная - если не спланирована - создавать сложность именно как наша (больше порядков величины создали бы, возможно, даже больше сложности, чем наша, потому что было бы больше расстояния посередине). Размер клетки, в порядках величины вселенной, то есть размер жизни - создает первичное обучение, а Земля в целом, большая на несколько порядков величины, тоже довольно примитивная система обучения (которая часто ошибается и выходит из баланса и из цикла обратной связи, как при вымираниях или глобальном потеплении), и мы где-то в центре порядков величины, когда самая сложная вещь сегодня - это мозг или город. И мы хорошо знаем, что сложность системы может быть меньше суммы ее компонентов, ведь солнечная система явно намного менее сложна, чем мозг, и химические реакции намного менее сложны, чем квантовый мир. Потому что сложность - это не составление - а производная обучения. То есть ее существование - это не первичное явление, а результат более базового явления обучения. Какой самый базовый проект человечества? Увеличить сложность и создать систему еще более сложную, чем мозг, например межгалактическую культуру или высший разум (в Холокосте, например, нацисты драстически уменьшили культурную сложность Европы).

Мы понимаем, почему нужны порядки величины меньше нас, чтобы создать сложность, но почему нужны порядки величины больше нас? Что дает нам то, что есть так много порядков величины над нами во вселенной? Ну, возможно, в будущем мы откроем обучающий закон природы, который более точно размещает сложность в центре системы (и так, возможно, мы сможем угадать, сколько на самом деле порядков величины есть во вселенной над нами), но и без этого, и без физических законов, которые принимают во внимание порядки величины, мы видим, что для создания сложности нужно много избыточности. Существует много организмов, чтобы создать эволюцию, и много нейронов, чтобы создать мозг, и много людей, чтобы создать человечество - нужно как минимум десять порядков величины, и предпочтительно больше (то есть в количестве единиц, не в их размере), и когда вселенная достаточно большая, в ней есть достаточно места для разных экспериментов, пока часть из них не преуспеет в создании сложности. Сложность всегда создается из огромного множества - настоящей избыточности - единиц.

Но правда в том, что и это оправдание, которое объясняет десять или максимум двадцать порядков величины, а не тридцать или сорок, которые, возможно, отделяют нас от всей вселенной. Правда в том, что сложность создается очень и очень постепенно - потому что она не постепенная, а в ней есть скачки и отступления. Едва хватает десяти порядков величины, чтобы создать сложность из действительно базовых единиц, но сложность не линейна, потому что она не составление, а процесс, и поэтому не всегда при каждом повышении в порядках величины монотонно растет и сложность, а иногда есть бутылочные горлышки, через которые только часть сложности снизу проникает наверх (например, только немного квантового проникает в химию), и поэтому нужно больше порядков величины снизу, и симметрично, видимо, также сверху. Есть что-то в огромном пространстве над нами, что позволяет нашу сложность, без того чтобы вся система рухнула, а было бы у нее место. Иначе вселенная в опасности стать запрограммированной, то есть слишком упорядоченной, и зафиксироваться на каком-то жестком и неинтересном порядке. И почему жесткий - неинтересный? Потому что он не развивается и не учится.

Сложность - это не только хорошая вещь, но и опасная, и порядки величины защищают вселенную от ее компонентов, чтобы они не превратили ее в машину или структуру. Человек, или любой другой учащийся, очень далек от того, чтобы захватить вселенную. И это то, что мешает вселенной превратиться в компьютер, потому что как избыток шума губителен для обучения, так и избыток порядка. Размер защищает нас от струн и их простоты, и защищает вселенную от людей и их сложности. Сложность мозга - или тела - возможна именно потому, что он не размером со всю Землю, иначе у него не было бы достаточно места для развития. Обучение нуждается в пространстве, внутри которого оно может быть, оно нуждается в том, чтобы быть внутри системы, и в таком внутреннем с множеством "измерений" глубины, которые создаются из порядков величины глубины. Если бы вся вселенная была размером с клетку, не могла бы развиться жизнь, и она, конечно, должна быть очень и очень далека от клетки, чтобы позволить эволюцию, не только потому, что эволюции нужно множество клеток, но потому, что нужно отдалиться от общей простоты системы - от однородности и физичности (простого уравнительного описания) вселенной в целом. Иначе она не позволит внутри себя сложность, потому что нужно много переходов и порядков величины, чтобы отделить высокую сложность от низкой сложности, то есть между обучением и уравнениями и базовыми компонентами. Обучение нуждается в глубине, а не в пространстве. Производные превращают площадь в линию, и методы нуждаются во множестве измерений величины во времени (а не только в большом количестве времени), чтобы действительно работать. Влияние высоких методов не только медленное (как высокие производные) в продвижении во времени, но медленное и нелинейное в измерениях продвижения во времени.

Правда, возможно, что существование стольких порядков величины над нами объясняется тем, что мы просто не успели вырасти, потому что обучение происходит в построении от низких порядков величины к высоким (не точно! и противоположная идея революционна). Если галактики должны развиться в живые существа, то их эволюция находится, возможно, только в первой секунде (из миллиардов лет), и отсюда должна быть определенная корреляция между порядком величины во времени и в пространстве сложности. Но здесь есть круговой аргумент, как в антропном принципе (мы, такие как мы есть, не успели вырасти), и предположение, что сложность создается больше из составления, чем из избыточности, то есть из количества реализации возможностей (что уже составлено, в порядках величины под нами, например, наше составление из органов или клеток) больше, чем из количества нереализованных возможностей (что может быть составлено, что зависит от того, насколько велика система в порядках величины над нами, и может содержать множество людей, или множество планет как Земля, позволяющих жизнь разных видов, и так далее). Но если так, ситуация обратная, и есть гораздо большая важность в существовании множества измерений величины над нами, потому что число порядков величины во вселенной не может справиться с числом возможных комбинаций, которое растет экспоненциально с числом компонентов, а может только позволить очень малую их часть, и поэтому ясно, что вселенная содержит только малую часть своих возможностей (например, разных возможностей жизни или разных мозгов). Поэтому обучающаяся система, которая хочет множество комбинаций, или (лучше!) возможностей развития, должна инвестировать в избыточность (размер контейнера для разных экспериментов) не меньше, чем в составление (сложность каждого эксперимента).

Подумаем, например, кто мы такие, и каков источник психофизической проблемы, как ее понимают в наши дни. В нас фактически есть две сложные системы, сложность которых различна по своей сути. С одной стороны, мы состоим из множества клеток, то есть из запрограммированной системы, логика которой - построение из более мелких компонентов, как в лего, и соединение между компонентами жесткое, и действует через контроль сверху. Это не обучающаяся система. С другой стороны, мы также состоим из множества нейронов, то есть из системы, логика которой - избыточность и гораздо более свободные связи между компонентами, и поэтому связи гораздо более сетевые, и мы содержим ее внутри себя, как своего рода ящик, который позволяет ей развиваться незапрограммированным заранее и неупорядоченным сверху образом. И это обучающаяся система. Первая система похожа на составление из более низких измерений, а вторая система похожа на вмещение, которое обеспечивают и позволяют высшие измерения: для наших нейронов - мы вселенная. В отличие от этого: тело не учится, а только эволюция, в которой действительно связи (между разными организмами) не жесткие и не упорядоченные и не контролируемые сверху и есть огромная избыточность, и что позволяет это - это ящик, которым является Земля. Первая система как компьютер, а вторая система как интернет.

И что мы видим - это насколько трудно создать череп, и насколько поздно это произошло в истории эволюции - то есть насколько трудно вместить внутренность обучающейся системы. Нужно обеспечить много энергии и поддерживающую среду и питательное садоводство и время для развития и так далее, и мы видим это также в глобальном потеплении: очень трудно сохранить поддерживающую среду для обучающейся системы, даже на планетарном уровне. Земля знала множество вымираний, которые почти закончили эволюцию, и вероятно, довольно редко создать обучающуюся планету. Поэтому есть важность в больших измерениях системы, потому что они позволяют больше сред, и больше шансов на вмещение обучающейся системы. Возможно, можно построить обучающуюся систему в гораздо меньших измерениях, с комбинаторной точки зрения, например квантовый компьютер, но условия поддерживающей среды для квантового компьютера таковы, что этот ящик не случился. Даже обучающийся клеточный компьютер не случился, и у нас нет реализации нейронной сети на уровне ДНК, потому что контроль, который требует жизнь, был противоположен вмещению, которое требует обучение, и нет достаточной избыточности в клетке. Мы видим это также на уровне социальной организации: потребовалось довольно много времени, пока она смогла отказаться от контроля и создать внутри себя внутренность обучающейся системы, например капитализм или современную науку, и если происходили эффективные обучающиеся культурные системы на протяжении истории - например золотой век в Афинах или в Ренессансе - эта поддерживающая среда была недолговечной и очень хрупкой (и конечно, требовала также экономического процветания параллельно).

Итак, что было великим достижением человека - великой революцией? Увеличение черепа. Он содержит гораздо больше нейронов, и связи между ними более открытые и гибкие и менее контролируемые с помощью генома, который является клеточным механизмом контроля, и так множество порядков величины составления (из клеток тела) превратились во множество порядков величины обучения (ведь нейроны - это клетки, и их немало порядков величины). Низкие порядки дают систему, но высокие порядки дают "внутри системы", и эта внутренность позволяет обучение. В отличие от построения. И действительно, мы видим во вселенной, что в больших измерениях компоненты все меньше и меньше связаны друг с другом (например, только с помощью силы тяжести и на межгалактических расстояниях), то есть по мере приближения к верху все больше и больше свободы в связях, а внизу квантовое запутывание связывает все и силы сильные.

В определенном смысле, также время служит таким ящиком вмещения, потому что порядки величины времени позволяют возможностям развиваться. То есть: чем больше прошло времени, тем больше возможностей уже реализовалось, обязывающим образом (как клетки), и порядки величины времени в целом - размер временного ящика жизни вселенной - позволяют избыточность множества возможностей, которые можно попробовать, свободным образом (как нейроны). И здесь, как в пространстве, нужно противостоять антропному принципу, который находит время, в котором мы находимся, особенным, предполагая искомое (мы). Когда развитие является экспоненциальной функцией (что следует из самого количества порядков величины во вселенной, потому что порядок величины экспоненциален, и если бы их не было, было бы только линейное развитие) - каждый момент в нем кажется особенным. Ускорение всегда беспрецедентно. Нам кажется, что наша эпоха полна событий по сравнению с предыдущими эпохами, но так же будет казаться будущему в отношении нашей эпохи, что в ней не происходило много, потому что сама длина времени измерения изменится. Если мы уже не измеряем периоды в миллиардах лет, а в годах, но как будет видеть нас компьютер, работающий в пикосекундах? Что произошло в одну нашу секунду? Ничего. Долгая и скучная и медленная жизнь как эволюция. День покажется ему как миллион лет, и наши дни действительно похожи друг на друга.

Итак, откуда происходит восхищение прошлым, тем долгим и скучным периодом? Почему литература нашего времени всегда кажется нам банальной и низкого языкового уровня по сравнению с высокой литературой прошлого? Не из-за самой литературы прошлого, какой она была тысячи лет назад, а именно из-за ускорения нашего времени, которое заставляет нас смотреть на прошлое логарифмическим взглядом. С точки зрения вселенной, прошлое короткое, а будущее длинное, и больше него на порядки величины. Но с нашей точки зрения, прошлое длинное, на порядки величины, а будущее короткое. Почему? Потому что мы не смотрим на это в порядках величины, а в расстоянии прошедшего времени, и тогда настоящее короткое, но если бы мы рассматривали, сколько порядков величины существует во времени самом, сколько планковского времени есть в каждом переносе молекулы белка у нас, и сколько молекулярных времен есть в каждой нашей секунде, и сколько секунд есть в нашей жизни, и сколько длин нашей жизни есть в эволюции, тогда мы бы видели, что нет смысла в рассмотрении длины (точно как в пространстве) а только измерения (и под этим здесь всегда подразумевается порядок величины, измерение величины). В этом смысле, мы просто выбираем смотреть на прошлое в других порядках величины, чем на настоящее (иначе мы не сможем обозреть его все одним взглядом, на горизонте расстояния становятся короче - в порядках величины). Мы смотрим, как наш палец закрывает луну.

Поэтому неправильно смотреть на Большой взрыв как на какой-то момент становления, находящийся далеко во времени, который построил истинные законы природы, а скорее этот момент становления происходит в каждый момент во вселенной, только он слишком быстр, и поскольку температуры слишком низкие, он не проявляется, но кристаллизация законов природы из более высоких и симметричных законов происходит постоянно. Большой взрыв не был особым моментом создания законов природы, а это те же законы природы, которые создаются постоянно - в Большом взрыве создалась только вселенная. То есть, что же на самом деле создалось? Измерения - порядки величины - сами, расширяющаяся вселенная. В начале действительно вселенная была меньше на многие многие порядки величины, но законы были те же законы. Малость вселенной только обнажила их в их глубоком корне, и на самом деле если бы мы могли уменьшить себя достаточно - во времени и пространстве - они бы обнажались перед нашими глазами постоянно и везде. Глубина существует в каждой вещи. Это сущность глубины, которая отличается от расстояния - во времени и пространстве, не потому что она дополнительное измерение, а потому что глубина здесь - это само явление измерений, то есть умножение порядков величины, в противоположность однородности измерения расстояний времени и пространства, через которую мы привыкли смотреть на мир, и отсюда искажения перспективы.

Вернемся к вопросу древней литературы (которая является притчей к вопросу древней культуры). Мы читаем строку стиха из древнего мира, например из Библии, и поражаемся (и чем более ранние поэтические части, например в самой Торе, тем больше мы поражаемся. И поэтические части в Торе древнее её самой - такое ощущение они создают. Почему?). Образы там кажутся нам такими волнующими, именно потому что прошло так много времени, и мы не полностью понимаем язык, и тогда остается у нас какое-то смутное впечатление глубокого замысла, которое происходит из тектонических изменений, которые проходит сам язык со временем, из эрозии почвы под нашим пониманием, так что мы приходим посетить дом нашего детства, знакомый нам, но после геологической эпохи, все кажется нам под густым впечатлением отчуждения, и мы касаемся края границы нашего понимания и узнавания, и проходим глубокий опыт (не как метафора, это сущность глубины). Что же здесь на самом деле происходит?

Языковой оборот, который был обыденным и совершенно привычным в прошлом, и слова в котором уже не совсем понятны, превращается в возвышенный символистский образ, который царапает край границы нашего языкового и когнитивного понимания (изменилось и мышление, и самые обычные образы вещей, и не только из-за изменения повседневной реальности, но из-за сознательного дрейфа и психологических трансформаций). То есть то, что создает самый сильный эффект - это не то, что было написано тогда, а время, прошедшее с тех пор, которое как огромная и искажающая призма, но только через чтение того, что было написано тогда, мы можем видеть её действие. Это не действие тогдашней поэзии, а действие языка и сознания с тех пор и до сегодня, которое мы обнаруживаем через чтение древнего текста, которое является огромным, возвышенным тектоническим изменением, состоящим из бесконечного множества глубинных изменений, и отсюда его огромная и поразительная глубина. Не говоря уже о книге Иова, которая именно потому, что она на немного чужом еврейском, находится на более высоком литературном уровне (смешно). Волшебство - из страны Уц [прим. переводчика: игра слов - страна Уц из книги Иова и страна Оз из сказки]. Библия показывает нам огромное изменение человеческого сознания, и она раскрывает его как духовный археолог, и отсюда её сила, потому что огромная сила - это сила самого изменения и развития. Это просто удивительно, и мы никогда не сможем понять и постичь это до конца, до глубины - и отсюда глубина. Не расстояние создало глубину, а учение, развитие, то есть действие, состоящее из порядков величины во времени, когда каждое большое мега-обучение, в больших порядках величины, состоит из бесконечного множества маленьких и крошечных микро-обучений, в низких порядках величины, и каждый метод выражается на многих уровнях под ним, которые и есть измерения. Через древний мир мы наблюдаем само обучение. И поражаемся.

Сами очень разные измерения изменения сознания, от момента, через день, и до тысячелетия, создают глубину изменения, а не расстояние. Тысячелетие только позволяет еще больше измерений величины. И поэтому если мы точно посмотрим, насколько расстояние во времени влияет на литературную возвышенность, мы увидим, что речь идет о логарифмической шкале, а не о длине. Тысяча лет не влияют в десять раз больше, чем сто лет, и так же десять тысяч лет по сравнению с тысячей. Галактика не поражает в миллиард миллиардов и т.д. раз больше, чем одна звезда. Насколько скопление галактик поражает больше, чем галактика? Поражение - это человеческий инстинкт страха и стояния перед бездной, то есть перед глубиной (и поэтому творение начинается с бездны).

Итак, таков источник силы древнего мифа. Он миф потому что он древний, а не потому что он написан более мифически или литературно. Тот, кто пишет миф сегодня, будет выглядеть как шутка, но через тысячу или десять тысяч лет его миф наберет огромную силу (источник силы самих мифов в реальном времени в прошлом в том, что они были написаны намного после своего возникновения, включая их первоначальное языковое оформление). Итак, откуда приходит глубина? Не от самого расстояния, не от самого накопления изменений, а от разных возможностей изменений, то есть от пространств, в которые язык мог развиваться, и более того - от измерений этих пространств. Мы, находящиеся на определенном расстоянии, только видим пример реализации этих возможностей, который дает нам намек на понимание величины пространства возможностей, на понимание содержащих измерений языка и культуры, а не только их составляющих измерений. Древняя поэзия показывает нам, насколько культура велика, насколько пространство, в котором она действует, огромно в измерениях. Изменение древнего языкового оборота, конкретного, во что-то почти абстрактное и смелое в языковом соединении, которое оно делает (с нашей точки зрения), происходит из-за размера ящика, содержащего эти изменения, которые довольно свободны и не контролируются сверху - и на самом деле создаются в обучающем развитии, которое не только длинное, но и глубокое (то есть большое и в своих измерениях). Книга Зоар является огромной лабораторией для понимания этого процесса, и поэтому она выбрала древний, уникальный, переводной язык. Потому что она пыталась и преуспела в создании мифа в реальном времени, хотя, конечно, её сила сильно выросла с веками (часть силы древнего христианства происходила из того, что оно было переводным, что еврейский оригинал был утерян, и поэтому оно могло преуспеть уже на расстоянии всего ста лет).

Если бы литературное изменение от прошлого было только языковым изменением по своей сути, то оно было бы только накапливающимся и поверхностным, как дрейф мутаций. Но поскольку даже изменение в самом языке по своей сути обучающее, не говоря уже об обучающем изменении в сознании, то разные возможности создают глубины, и поэтому размер измерений является определяющим. Накопление - это накопление обучения, а не изменения. То есть: дело не в том, что со временем становится больше комбинаций, а в том, что есть больше применения методов поверх методов, и больше применения метода к самому себе, снова и снова (не как в комбинаторной алгебре, а как в дифференциальных уравнениях). Поэтому со временем накопление становится все менее и менее случайным, менее мутационным, и все более и более направленным, ведь метод - это своего рода сверх-направление, направление направления (поэтому он как высокая производная), направление направления. Обучение собирает возможности, а не только проверяет возможности, и поэтому есть также сходящаяся эволюция, а не только взрывающаяся, и есть оптимизация, а не только исследование. Поэтому вселенная должна быть конечной с точки зрения порядков величины, релевантных для её компонентов, иначе просто можно было бы проверить все возможности, как в библиотеке Вавилона Борхеса, и не было бы никакого смысла в обучении (не бесконечной с точки зрения самого пространства, как думал Борхес, что возможно это ситуация и сегодня). То, что есть несколько десятков порядков величины, в которых мы находимся, а не миллионы, требует обучения, потому что нет места слишком рассеиваться, экспоненциально. Ведь слабые связи вселенной на её высоком уровне ограничивают мир обучения к центру вселенной с точки зрения измерений величины, и собирают его там. Ты можешь попробовать достаточно возможностей, но не слишком много, и не все.

Каково идеальное число порядков величины для обучения? Возможно, мы сможем ответить на это в компьютерной симуляции, развития вселенных с большим и меньшим количеством порядков величины, чем у нас, или эволюций, или мозгов. Является ли идеальный мозг построенным из большего или меньшего количества порядков величины, чем те, что разделяют между нами и нейронами? И право ли глубокое обучение в том, что важно только количество нейронов (или глубина сети), или важно также количество порядков величины уровней организации между нейроном и целым мозгом, не менее чем важно, сколько слоев есть в сети? (То есть эта глубокая иерархия - это только маленькая часть настоящей глубины, ведь заметим, что эта "глубина" в "глубоком" обучении только поверхностная). В любом случае, это путь к сверхразуму, который не просто брутфорс. Потому что глубина неотделима от обучения.

Тьма над бездною

Компьютер - это тьма. В течение двадцатого века казалось, будто это век физики, и это было центральное развитие, но задним числом уже ясно, что центральная вещь, которая выросла в 20-м веке - это компьютер. К концу века снова казалось, что компьютер - это только введение к чему-то другому, сети, и что это действительно глубокое развитие, и видение будущего большого развития как развития самого компьютера уже казалось анахроничным. И из сети выросла социальная сеть, которая короткое время казалась следующим большим развитием, но потом - сам компьютер вернулся. Машинное обучение - это "возвращение к компьютеру". И снова кажется, что глубокое развитие на самом деле было компьютером.

Чем была сеть? Была ли она соединением компьютеров? Ну, не совсем (только технически, но не по сути). Она была соединением людей с помощью компьютера (и поэтому те, кто считают себя мыслящими, думали, что социальная сеть - это будущее). И даже более того, по своей сути она была соединением компьютеров с людьми. В прошлом каждый компьютер был соединен только с человеком рядом с ним, но теперь ты можешь создать приложение и соединить свой компьютер со всеми людьми, и всем доступно твое программное обеспечение. В отличие от этого, соединение между компьютерами в сети осталось очень примитивным, жестким, с помощью запрограммированного языка, то есть с помощью негибких, защищенных и закрытых протоколов, по очень узкому каналу (который называется коммуникацией и информацией), и каждый компьютер по сути вычисляет отдельно. Не было соединения в глубине, в сущности, в самой обработке, а соединение было слабым. Точно так же, как соединение между людьми может происходить на языке, но это ничто по сравнению с мышлением внутри каждого из них, и они остаются очень отдельными сущностями, и не по-настоящему соединенными: соединение между ними намного слабее, чем соединения внутри них. Это слабая система. И так же соединение между организмами для передачи информации, которое называется полом, это соединение намного слабее, чем соединения внутри каждого организма, которые являются сильными соединениями, превращающими все его клетки в одно тело. Соединения между коммерческими компаниями, экономика, намного слабее, чем соединения внутри каждой коммерческой компании, и так же между государствами и так далее (и даже между культурами).

В отличие от этого, сеть как раз доказала себя как немного более сильное соединение между людьми (и заменила большинство предыдущих соединений) и еще больше между людьми и компьютером, и люди уже не могут без своего смартфона. Поэтому сущность интернета, по крайней мере сегодня, не как система между самими компьютерами. Серфинг в интернете - это на самом деле интерфейс, который есть у каждого человека со всеми компьютерами, подключенными к интернету в мире, и компьютер уже не только личный инструмент, персональный компьютер, а общечеловеческий компьютер. Но речь не идет о по-настоящему глубоком соединении, как соединение мозг-компьютер, а все еще соединение делается с помощью внешней стороны, интерфейса: интернет меньше интер и больше фейс (отсюда успех фейса). Если соединение настоящее, нет второй стороны, а внешняя сторона срастается с тобой - и станут плотью единой.

И вообще, то, что происходит внутри компьютера сегодня - будь то операционная система или интернет или приложение - это не вид мозга или другой умной системы, а огромная бюрократия. И в этой бюрократии другие сайты или разные приложения мало разговаривают между собой, точно в гибкой форме, и любая коммуникация между ними должна делаться с помощью заранее определенных протоколов, по очень фиксированным и узким путям (API, еще вид интерфейса, а не интербрейн). Соединение с помощью порога, то есть языка, и не является глубоким соединением обучения. Но почему так трудно соединить компьютеры в одну систему?

Ну, по той же причине, что было так трудно в истории эволюции соединить клетки в живое существо, или трудно соединить людей в скоординированную систему, см. коммунизм. Даже в нашем теле, где борьба давно решена в пользу сильного плотного и "органического" соединения, очень трудно справиться с индивидуалом, который думает только о себе, что называется раком, или эгоистичным геном. Очень трудно видам животных сотрудничать, и коммунизм хотя и был экспериментом в человеческой природе, но необходимым экспериментом, а не таким, о котором можно было знать заранее, что он провалится. Есть животные в природе, уровень сотрудничества которых таков, что коммунизм бы у них преуспел (у некоторых насекомых это уже случилось). В очень маленьких группах человек действительно сотрудничает, и никогда вопрос не проверялся в действительно больших группах, и не было известно, что там находится ограничение. Задним числом мы понимаем, что "по теории игр" каждому индивиду выгодно быть паразитом группы. Но у большинства животных нет сотрудничества без прямой выгоды даже в маленьких группах как семья, и даже явно расточительным и неэффективным для выживания образом (самцы, которые бросают потомство и убивают чужое потомство, животные, которые совсем не помогают представителям своего вида, огромная трата ресурсов на самцов, которые только дерутся и убивают друг друга, и так далее). Человек действительно показал потенциал к сотрудничеству, ведь речь идет о повторяющихся играх (то есть можно было найти математическое оправдание тому, что коммунизм преуспеет, если бы это преуспело).

В этом смысле, Маркс был прорывным мыслителем в том, что описал с-и-с-т-е-м-у как основу всего. У него система - это то, что определяет понятия внутри неё, подобно языку или парадигме, или всему миру систем в философии 20-го века, а его ошибкой было то, что он выбрал именно специфическую систему, экономическую, и ошибся в её понимании. Если бы он говорил об общей системе, которая может быть национализмом, коммуникацией, религией, языком, культурой (и также экономикой), тогда он был бы важнее Витгенштейна, и он бы сделал прорыв между понятиями индивида (Кант) к понятиям системы, которые устанавливают понимание реальности, а не создаются из неё (Витгенштейн тоже ошибся выбрать одну систему, язык. Но она была достаточно общей, чтобы подходить почти к любой системе, пока не пришла, в иронии истории философии, обратно к мозгу - то есть обратно к индивиду - но именно там было понято, что это не язык, тупица, а обучение). Успех и философская плодовитость Маркса в двадцатом веке происходили именно из того, что он выбрал систему как свою философскую основу.

Еще одна значительная ошибка Маркса - это непонимание отношения между системой и её частями. Маркс выбрал конспирологическое мышление, будто какая-то определенная часть системы контролирует систему. Как будто Витгенштейн утверждал бы, что есть какие-то лингвисты, может быть поэты, которые являются законодателями языка, и заботятся о том, чтобы он служил им с помощью заседаний языкового комитета, как протоколы сионских мудрецов. И если кто-то утверждает так сегодня (и смешно, что есть такие, например в американских левых) то речь идет о марксистском влиянии. Но сущностное понимание системы прояснит, что нет никакой части в ней, которая контролирует её сверху, и что даже сам капиталист является жертвой капиталистической промывки мозгов, которая заставляет его думать, что только деньги важны, и он не тот, кто планирует сверху, как эксплуатировать и промывать мозги рабочим, потому что он тоже внутри системы, и нет того, кто вне системы и устанавливает её. Парадокс системы в том, что возможно, что система как государство выйдет на войну, несмотря на то, что никто в государстве не хочет войны, но каждому выгодно с этим сотрудничать, включая самого правителя, для которого это путь выживания, несмотря на то, что он этого не хочет. Система сделает то, чего ни одна часть отдельно не хочет, чтобы произошло.

Кто превратил Маркса действительно в системного, и это действительно случилось только в 20-м веке, была Франкфуртская школа, которая поняла, что капитализм - это культура, и обобщила культуру до системной идеи. Если бы у Маркса было более глубокое системное понимание, он не был бы в ужасе от системы, которую он обнаружил, экономической, и не воображал бы её тем, чем она не является - то есть органической системой. Слишком тесные связи, которые он видел в системе, которую он ненавидел (например, контроль и программирование мышления), заставили его создать зеркальную систему против неё, которая тоже запрограммирована и спланирована, и поэтому не может работать.

Задним числом, Маркс выбрал неправильную систему. Сегодня системы, промывка мозгов которых самая ужасная и грубая - это государство, СМИ, политика, и они те, которые тратят людям мозг на ложное сознание. А системы, промывка мозгов которых более тонкая и скрытая, как культура секса или культура денег, причиняют меньший вред человеческому сознанию, и меньше споров и разногласий и отсутствия сотрудничества - потому что они соединяющие системы, а не разделяющие как те. Они предоставляют людям соблазны, а не идеологию. Они более слабые, и менее имеют механизмы контроля. Они больше похожи на сеть, и меньше на компьютер, больше похожи на мозг, и меньше на тело. И отсюда их сила и адаптация как систем обучения. Итак, является ли компьютер на самом деле устаревшей системой, потому что она запрограммированная система, и на самом деле его сила меньше, и так же потенциал его развития?

Нет, потому что следующий этап будет создать действительно сущностную сеть компьютеров, с глубоким соединением между ними, и речь не о суперкомпьютере или распределенном, а о рассеянном компьютере. С машинным обучением, и с сетевым обучением машины, открывается потенциал для новой системы компьютеров, в которой связи между ними не узкие языковые, а обучающие и глубокие. Сегодня каждая сеть обучения говорит в основном с собой, но в будущем - в экономической модели мышления за плату - можно будет соединить много специализирующихся функций, каждая из которых умна очень узко, в специфической задаче, в целую сеть способностей, работающих в настоящем сотрудничестве. И здесь проблема безопасности, она же проблема паразита и рака, задержит создание более открытой сети, но проблема решаема. Огромное множество глубоких сетей сможет начать соединяться в сеть мирового мозга, которая будет работать точно как мировой интернет, когда если у кого-то в мире есть определенная способность - она доступна всем (и на этот раз речь о когнитивной способности компьютера). Люди могут только разговаривать между собой, и не могут по-настоящему думать вместе - то есть соединение подчинено языку - а компьютеры действительно смогут учиться вместе. Тогда компьютер поставит совершенно другой вызов человеку, и человек будет вынужден по-настоящему столкнуться с духовной внутренностью компьютера - которая есть тьма.

И хорошо бы это был конец.

Почему секс снижает насилие?

Почему нередко самыми большими врагами особи определенного вида в природе являются именно представители его же вида (это вовсе не человеческое явление, и на самом деле оно гораздо менее серьезно у человека, чем среди других хищников)? Почему эта неэффективность выживает (например, убийство детенышей), и действительно ли это неэффективность, то есть растрата, происходящая из-за разделения системы (на игроков-организмов), которая всегда скатывается к неудачному равновесию теории игр, в своего рода трагической неисправности? Какова системная роль зла и насилия, например, льва? С "системно-языковой" точки зрения, ответ - это равновесие.

В экономике и теории игр, и климате, и экологии, и биологии, и теории сетей (например, поток в транспортной сети) и языке, и международных отношениях и так далее - то есть в системных областях - равновесие обычно имеет положительное значение. Потому что это легкий способ понять систему - в ее статической форме. К чему она сходится. Язык согласован, цены приходят к равновесию и становятся согласованными, международная система избегает войн, и экология "сохраняется". Положительная роль злого льва - это регулировать систему, создавать отрицательную обратную связь с овцами, и тем самым поддерживать ее стабильность, как можно больше механизмами парализующей обратной связи (это также величие демократии, суть которой в том, чтобы не дать одному человеку слишком усилиться, отсюда разделение властей и политический пат). Механизмы положительной обратной связи опасны, потому что они приводят к выходу из-под контроля и экспоненциальному взрыву, в отличие от равновесия, которое является естественным состоянием системы, то есть благом.

Однако - равновесие и есть зло. Потому что оно останавливает обучение и развитие, и его истинное имя - стагнация, или энтропия. С точки зрения обучения, а не языка, лев вносит вклад в систему именно своим постоянным давлением против застоя эволюции, против равновесия и экологии, потому что он создает постоянное эволюционное давление, в соревновании между преследователем и преследуемым и в гонке вооружений между защитой и нападением. И так же ужасное поведение самцов - против других самцов, против самок и против детенышей. Плохая и жестокая конкуренция создает постоянное давление внутри самого вида, которое заставляет его не деградировать, а вести постоянную гонку вооружений. А виды, у которых нет внутреннего или внешнего эволюционного давления - это те, которые деградируют и вымирают, когда приходит кризис, нарушающий их удобное и привычное равновесие.

Величие человечества - это сексуальная гонка вооружений, то есть ненасильственная, из-за исключительного сексуального безумия человека, у которого нет брачного сезона, потому что он всегда в течке. Человеческие самцы ищут престиж и постоянное нахождение благосклонности у самок, а не убийство других самцов, и особенно они стремятся к красивому имуществу, которое любят женщины. И они, конечно, тоже украшают себя. Сексуальная гонка вооружений создала гонку вооружений к красоте. Вопреки самооговору (который происходит именно из этого!), человек - вид значительно менее агрессивный, чем другие хищники, и основное его насилие - межгрупповое, в отличие от внутригрупповой агрессии других. Убийство детенышей или внутри стаи - это немыслимая вещь. Даже культуры, прославляющие убийство - это потому, что оно красиво в их глазах, то есть красота является истинным механизмом. И конечно, это доминирующий эволюционный механизм человека, подобно многим птицам. И красота - это не только симметрия - и не равновесие - но содержит элемент внутреннего развития, то есть обучения. Красота всегда менялась - это не современное явление - и не была постоянной ни в одной культуре. Красивое - это движущаяся цель, и главное его определение - это способность быть и целью, и движущейся, в отличие от идеала. Цель знания в том, чтобы не знать - и в сексуальном смысле тоже. Нет конца бесконечности.

В современном мышлении и науке мы отдалились от аристотелевской цели, потому что ее фиксация вне системы кажется нам циклической, и лишенной объяснительной силы, и обладающей почти метафизическим качеством (и увы, анти-секулярным). Это неподвижная цель, и поэтому некрасивая. Но идея цели внутри системы, внутри развития например, это идея, которой нам не хватает. Хотя цель - которая является организацией системы к чему-то - не фиксирована где-то там, но внутри системы существует внутренняя организация, "к" - без того, к чему организуются. Если так, то в чем разница между этим и целесообразностью без цели Канта? Само понимание того, что и сами идеи подчиняются красоте. Что и Кант убеждает, потому что он красив (и подлежит суждению!). Мы учимся, что это красивая идея, и не существует мышления без обучения (мышление - это вторичное явление к явлению обучения, которое является базовым, под мышлением). У нас вообще нет внешнего к обучению, и поэтому красота не происходит из отрыва от цели (которая снаружи. например от интереса), а она сама является внутренней идеей, которая является частью обучения. Обучение определяет, что считается красивым, что интересно, то есть что является интересом. Вначале обучение находится внутри системы, но оно захватывает систему, которая в конце концов находится внутри него. Оно уже не сидит на фундаменте системы, а само, в своей зрелости как идея, является фундаментом, на котором сидит система. И тогда цель - это внутреннее явление, которое только проецируется наружу, отсюда ее метафизический аромат, как будто она существует вне системы и организует ее с помощью нитей, которыми она тянет ее снаружи. Нет, эти нити - только ее собственные проекции на горизонт.

Мессианская идея, например, это не апокалипсис, то есть определенный конкретный сценарий, цель истории, которая сидит в конце времени и ждет, как это было понято в христианстве, а мессианство - это мощный внутренний религиозный двигатель в настоящем, стремление за пределы конца времени, которое внутри времени (в отличие от личной мистики, которая вне времени). Мессианство является частью механизма религиозного обучения, отсюда его жизненность, как создающего организацию к... (тому неопределенному, той области интереса, которая только намекается) - в настоящем. И эта организация и есть мессианство. Другой пример: мы не утверждаем, что вселенная построена и организована для создания жизни и сложности и обучения, например в предварительном планировании, извне, а что стремление к жизни и развитие сложности и методы обучения - это сама суть ее организации. Они внутренняя сущность самой организации (это не объяснение и не описание, а понимание, и даже - углубление). Математика не была спланирована сверху так, чтобы выйти красивой и совершенной, а сама математичность - это эта красивая организация. История не была спланирована для экономического и научного прогресса например, а само это продвижение и есть история. Искусство не стремится к красоте, а красота лежит в основе явления искусства. Мозг не организован для обучения, а обучение организует мозг. Оно вообще создает идею "к". Целесообразность происходит из самого обучения.

Человечество открыло красоту, потому что человек - это обучающееся существо, и поэтому его интерес - это движущаяся цель. Это не сами новые женщины (или новые теории) привлекают, а сама новизна вызывает притяжение, потому что она часть механизма обучения. И если это пустая новизна, то есть оторванная от обучения, тогда она менее привлекательна - потому что она менее новая. Обучение, как и любая философия, определяется в конечном счете с помощью себя, но как и любая философия, его сила не в логике, а в способе, которым оно по-новому организует мир. То есть: в разном способе, которым выглядит обучающаяся вселенная от языковой вселенной. В языковой вселенной система - это оправдание системы, и определяется из себя, а в обучающейся вселенной развитие системы - это оправдание системы, и это развитие определяется из себя. И это причина того, что это не просто пустое развитие, а обучение (из самого акта определения, то есть структурной организации).

В отличие от идеи развития как такового, которая указывает на продвижение без внутреннего направления, идея обучения построена на внутренней направленности, которая не только продвижение, но и накопление, то есть расширение и углубление. Это не только измерение изменения и внешней организации системы, как в развитии в каком-то направлении, а измерение внутренней организации. Развитие само по себе может быть внутренним, но оно не происходит из внутренней системы организации развития, а если да, то нет разницы между ним и обучением, и речь идет только о семантической игре. Если так, то обучающаяся цель всегда временна и не постоянна, и происходит из текущего внутреннего состояния системы, но она существует как принцип организации, и это направленность (как мужчина, который организован к женственности, а не обязательно к женщине. И как пример, который является организующим принципом к чему-то, чему он только пример). Обучение - это стрела наружу, но это внешнее не находится снаружи (как в обычной цели), а внутри. В отличие от просто развития, действительно существует принцип организации, действительно существует стрела, только она не существует где-то там, заранее, а само использование стрелы - это часть обучения.

Эволюция может учиться без заранее заданного направления, но не может быть эволюции как обучения - без направлений. Не нужно направление извне, но без внутреннего использования направлений нет обучения, а только просто дрейф, который в конце концов застрянет в каком-то равновесии, пока не придет катастрофа и не выведет его оттуда. Это системное видение, согласно которому вообще непонятно, почему есть эволюция, и тем более - как обучение. Потому что нет механизма внутренних направлений, а только реакция на внешние ограничения. Что ж, неверно, внутреннее ограничение - самое сильное: конкуренция внутри вида, стремления внутри особи, внутренние стимулы, а не реакция на внешние стимулы, возможности внутри генома, а не ограничения на организм, страсть - а не удовольствие или груди. Возможно, вместо того чтобы называть это целесообразностью без цели, следует называть это целесообразностью без внешнего (Кант никогда не освободился от ноумена, то есть от самой внешности).

Заметим: все хорошие системы работают очень далеко от равновесия. И все плохие системы работают очень близко к равновесию. Хорошие системы движимы внутренне, а плохие системы движимы внешне и функционируют как регулирующий контейнер. Одни учатся - а другие воспитывают и дисциплинируют. Это была философская ошибка с незапамятных времен: мысль, что организация означает структуру, то есть статичность, и предпочтение постоянного и вечного перед изменчивым, который всегда воспринимался как хаос, а не как постоянное действие организации: обучающееся.

Итак, обучение предлагает другое видение, анти-равновесное и про-эволюционное, согласно которому правильно построенные системы всегда должны быть вне локального минимума, точки равновесия или естественного состояния, и удаляться от любой сходимости к границе - от любой точки - и убегать к линии и пространству, то есть к горизонту. Так, например, построены наука и экономика и литература (язык является плохой моделью для системы не потому, что он не развивается, а потому что его согласованное и по природе ненаправленное развитие слишком медленное и застрявшее, и не является его выдающейся характеристикой. Это игра, склонная к равновесию). И так должна была быть построена и философия.

Хорошая философия - это не рамка мышления и сильная структура, а именно шаткая структура, которая создает идейное развитие и продвигает философское обучение. Сильная философия была у нас в средние века, и сегодня философия тоже слишком сильна, отсюда их связь со слишком сильными институтами (религиозным истеблишментом, академическим истеблишментом). Занятие жесткой логикой - это праотец философской деградации (и его можно видеть и в схоластике, и сегодня в аналитической философии), потому что логический метод является выводным, а не обучающим. И так же академическая ученость - в отличие от обучения. Обучение более целенаправленно, чем причинно, то есть смотрит вперед, а не назад, бросает себя наружу, а не навязывается изнутри, а только движется изнутри (это разница между движением и причиной). Логическая причина механическая и упорядоченная, а обучение органическое - и всегда в беспорядке, всегда в неэффективности, далеко от любого равновесия, которое является идеей, призванной успокоить и усыпить нас, и помочь нам избежать столкновения с запутанной динамикой постоянного изменения системы, которая создает ее сложность - и не как беспорядок, а как постоянную (причастие) организацию (наречие), а не как одноразовое построение (то есть: ее обучение). "Структура" - это философская иллюзия - нужно организовывать и организовывать систему заново все время, как стены, которые если не укреплять и не менять и не добавлять к ним, защита города рухнет. Нужно постоянное эволюционное давление, чтобы мозг или геном или идеи не деградировали. Знание не является объектом и мышление не является объектом, и если не учиться и не практиковать, нет мышления. Обучение - это армия обороны для философии. Только оно позволяет философии создавать и поддерживать абстрактные структуры. И все мы учили его.

Поэтому, с точки зрения обучения, базовое понимание экологии динамично, в отличие от статического понимания языка, которое приводит к "сохранению окружающей среды", когда обучение - это "продвижение окружающей среды". Отсюда также следствие для климатического кризиса как возможности, с эволюционной точки зрения, которая как раз хороша для природы, но плоха для человека (и в этом ее проблема!). Львы красивы и обладают внутренней гармонией не потому, что они достигли какого-то равновесия-локального-максимума, идеальной эффективности как идеально сбалансированной машины хищничества, то есть какой-то цели, и исчерпали обучение, а именно потому, что они находятся в середине своего эволюционного процесса, и не застыли на месте, потому что на них оказывается постоянное давление охотиться лучше, потому что и добыча совершенствуется. Поэтому их тело постепенно организуется и совершенствуется в направлении текущего направления в гонке вооружений, и мы даже видим их в сравнении с другими животными - которые находятся в процессе развития в других связанных направлениях (как тигр, и даже газель) - в середине размаха их развития, их тело намекает на его направление. Если бы мы видели льва из будущего, нынешний лев казался бы неуклюжим и уродливым, как динозавр. Нынешний лев не показывает нам идеал, а указывает нам направление (отсюда его красота. Идеал и идеализм - это китч). Он оказывает давление к изменению и реагирует на давление к изменению, то есть весь сформирован изменением, а не стабильным состоянием. А равновесие, как в физике, это тепловая смерть системы, то есть самая скучная и однородная и неинтересная форма без развития. Смерть - это равновесие, а жизнь - это успех в поддержании неравновесия в течение долгого времени. И так же в культурах, в искусстве, в технологии, и даже в письме. Равновесие - это конец.

Мудрость бейгла и кто сдвинул дырку в моем сыре

Какая самая базовая форма в природе? Кажется, это философский вопрос, который нельзя было задать со времен греков. Но современная физика снова позволяет его задать. Прежде всего, мы видим, что ответ, казалось бы, сильно зависит от измерений. Является ли базовой формой точка, как в элементарной частице, или линия, как в сети, или петля, как в теории струн, или мембрана (в продолжении теории струн), или диск или круг (как в видимой материальной вселенной), или сфера или круг более высокого измерения (как вселенная), и так далее. То есть: количество измерений кажется более базовым вопросом, чем вопрос базовой формы, потому что базовая форма, как круг или окружность, имеет разные выражения в разных измерениях. Но именно это и показательно: количество измерений только создает разные выражения для той же базовой, круговой формы.

Итак, является ли круг основой? Из топологии видно, что это не так, а самая базовая форма - это дыра. И это также прогноз важности черных дыр, когда вселенная будет все больше и больше пониматься как определяемая своими дырами, как в топологии. Продолжения теории струн в мире элементарных частиц смогут заниматься дырами все более и более высоких измерений, а не только петлевой дырой (струной) или мембранами рукавов. То есть базовая идея струн не в том, что одно измерение (линия петли) является основой, вместо нульмерной точки - и оттуда мы уже продвинулись к двум измерениям (мембрана) и далее придем к трем измерениям, и так далее - а в том, что дыра в петле является основой. Потому что мы говорим о формах, которые обитают в измерениях выше, чем их собственные измерения. То есть: в отличие от форм в видимой материальной вселенной, где трехмерная форма обитает в трехмерности, и вселенная выглядит как трехмерный ящик, мембрана отличается от двумерной поверхности тем, что она содержится в более высоких измерениях, и струна отличается от линии таким же образом. И в таких случаях, мы узнали из топологии, что дыры в разных измерениях являются основой для формообразования.

И если дыра является основой, то это имеет глубокие последствия для того, кто мы, и для самой глубины. Прежде всего, женщина является базовым человеком, а не мужчина. Кроме того, дыра - это то, что создает внутри системы. Восточная философия, которая дает место небытию не меньше, чем бытию, нетологии, а не онтологии, должна интересовать нас больше. С помощью отрицательных атрибутов, сам Бог будет понят как дыра - бесконечная дыра. И так же смерть, которая будет понята как дыра жизни, а не как ее конец. Холокост как дыра в истории, и красота как дыра в восприятии, и мессианство как дыра в будущем, и сам обучающий интерес создается из дыры. Карта знания уже не будет искать неизвестное вне себя, а в дырах внутри себя. Поэтому речь не об открытии или изобретении, а об обучении: внутреннем заполнении. Мозг не расширяется и растет, а заполняет свои полости, и душа учится с помощью правильного забывания. Государство измеряется количеством дыр и внутренних пустот, которые оно создает для обучения, и их размером (например, экономика), и преимущество демократии в том, что она более полая, и это также преимущество вселенной: пространство. Кроме того, и возможно это была ошибка на всем пути, конец - это не граница, а дыра

Заголовок

Продолжение

Культура и литература