text:
Сумерки державы

Первый шедевр ивритской литературы XXI века

Наконец-то появилось великое ивритское произведение – как по объему, так и по качеству – оригинальное и новаторское по всем меркам, и не только в масштабах нашей провинциальной местной литературы, но и на карте мировой литературы. Долгое время (десятилетия?) мы ждали работу, которая глубоко осмыслит духовный кризис, созданный технологией в мире духа, и представит актуальную литературную концепцию, способную с ним справиться

Автор: Балак бен-Ципор

Творчество без аудитории (Источник)

Плач, маскирующийся под критику, недавно вознес Иегуда Визен о состоянии ивритской литературы, но не смог извлечь из себя и поднять из долины плача и стенаний какое-либо новое понимание глубинных источников кризиса – а значит, и его возможных литературных решений. Визен, конечно, не единственный, кто оплакивает состояние книги – и не только ивритской – в наше время, терпящей поражение на широком фронте перед своим противником-врагом (на котором вы сейчас читаете и этот абзац, не так ли?) – компьютером (и его уменьшенным сыном – смартфоном). Визен, разумеется – как блаженной памяти Навот – ведет арьергардный бой, который столь же героичен и трагичен, сколь патетичен и даже комичен (и как всякая проигранная война – совершенно излишен). Не к прошлому должна стремиться литература, живущая духом нашего времени – а к будущему. Ведь еще не было эпохи, подобной нашей, видящей себя через призму будущего, и чья истинная религия – технология.

Только литературная форма и идея, противостоящая врагу его же оружием и на его поле, глубоко усвоившая духовные изменения, созданные компьютером в нашем мире, сможет проложить путь к следующему литературному стилю – следующего века (то есть, простите, нынешнего). Поэтому не состояние ивритской книги должно лишать нас сна – а состояние ивритского компьютера. И здесь мы сталкиваемся уже не с полем уничтожения долины плача, а с "пустым полем битвы" XXI века. Вся мировая литература в растерянности перед влиянием компьютера на человеческий дух, особенно перед кризисом сокращения духовного внимания – в чтении, письме и даже мышлении.

В ивритской литературе последнего десятилетия было несколько интересных попыток нового поколения молодых писателей, выпустивших свои дебютные прозаические произведения, справиться с кризисом, который в мире прозы выражается – даже сильнее, чем в мире поэзии – в глубоком разломе между отдельным коротким фрагментом (как пост в Facebook или блоге) и длинной прозаической формой. Сначала (раскрытие: автор пишет на этом сайте) вышла "Книга тьмы" Э. Шахора, очень интернетное произведение по языку и незрелой торопливости. К сожалению, эта работа потерпела неудачу из-за огромной, хотя порой и освежающей избыточности, тотального предпочтения крошек прозы и сознания, создаваемых коротким фрагментом, в ущерб целостному произведению. И действительно, у читателя остается лишь смутное представление о ней, даже после второго прочтения, и не с удовольствием. Затем вышли "Ради другого места" А. Морриса и "Книга мужчин" Шабтай (в нано-версии), которые оба очень интересно, хотя и далеко не достаточно, справились с той же проблемой.

У Морриса, который является удивительным автором фейсбучных крошек (то есть постов), заметно, что книга создана из собрания фрагментов, которые автор написал (и даже публиковал) на протяжении лет, но именно в обратном порядке, на которые наклеен сюжет как своего рода алиби (иногда оправдание и принуждение, а иногда – в лучшие моменты – как плодотворная литературная игра между автобиографическим и вымышленным). Большой интерес, который мог бы возникнуть именно из обратного движения к истоку и началу, пострадал из-за незрелости первых фрагментов в их написании (которые станут последними при чтении), завершающих книгу. Но с другой стороны, видно, что здесь была вложена весьма оригинальная мысль в эту новаторскую структуру движения лицом назад к началу личной истории письма. Только проблематичное редакторское исполнение и слабая и слишком прозрачная – и на мой взгляд даже лишняя – рамочная история о мертвом двойнике автора (за которым он подглядывает-прячется) портят литературную композицию (немало из-за легкой ловушки самооправданий арс-поэтики).

И здесь проблема редактирования, которая является центральной проблемой в сердце формы пост-прозы, раскрывается во всем своем великолепии – даже и особенно когда индивидуальные фрагменты гениальны и виртуозны, и она в немалой степени проистекает из нынешней дисфункции института литературного редактора. Именно в центре книги Морриса, когда отдаляешься от проблематичных начала и конца, разворачивается впечатляющий и богатейший веер смешения между псевдо-биографическими письмами, почти совершенными фрагментами, и глубиной, создаваемой игрой пробелов между фрагментами и многочисленными разными слоями между реальностью и вымыслом, по которым бьет текст.

Книга Н. Шабтай, несомненно, более однородна в своих рассказах, являющихся ее главами, и в своем слегка (а иногда – вынужденно) рифмующемся языке. Проблематичность соединения фрагментов проистекает из гнева и ненависти, портящих строку, которая превращается в строй обвиняемых (мужчин, конечно, по которым названа книга). Монотонная и лишенная развития эмоциональная позиция автора, из слепоты самооправдания и обвинения всех мужчин в ее жизни, в конечном итоге создает впечатление повторяемости. Фактически, односторонняя книга накапливается в глазах читателя, явно против намерения автора, как обвинительный акт против нее самой – и против выборов, которые она сделала в своей личной жизни.

И в этом случае виртуозные, смелые и интересные сами по себе фрагменты не справляются с созданием книги, то есть с созданием композиции, в которой есть интерес и развитие. Каждый фрагмент хорош и чаще всего превосходен сам по себе, но все фрагменты по сути один и тот же фрагмент (потому что здесь есть тезис для доказательства индукцией). И так снова (и снова) кажется, что роман – тот усталый и очень заплесневелый жанр, который хоронит книгу вместе с собой – остается единственным конкурентом на поле, способным строить глубину, своими хорошо известными и опробованными до тошноты, но эффективными методами.

Еще один последний пример этой проблемы – это книга фрагментарной прозы "Любовь" М. Эйтан, недавно вышедшая в свет, где также односторонняя политическая повестка подрывает литературное дело и весь впечатляющий талант автора в пользу написания ангажированной и политкорректной литературы, которая вся является заискиванием перед духом времени (который, конечно, поспешил обнять ее). В этом блестящем произведении существует даже манипулятивный и эксплуататорский элемент, не только по отношению к реальному, не вымышленному явлению проституции, но и по отношению к читателю, в экстремальных и сенсационных выборах для достижения "эффекта", на службе ее величества американской углубляющейся идеологии (см. Дворкин и другие, там же).

Отсюда потребность книги сформулировать именно всеобъемлющий и агрессивный тезис, навязывающий себя реальности и читателям – например в языке "они", или в тактике размывания "все возможности верны" – за счет и на спине очень индивидуальной и частной (и интересной!) истории. И отсюда также бегство в распадающееся посттравматическое сознание как слишком легкое психологическое алиби для неспособности фрагментов обязаться и накопиться в специфический нарратив (в отличие от памфлета) с дыханием, когерентностью и не дай бог – может быть даже решением. Модное жертвенное повеление наших дней, которое пытается насильно мобилизовать к себе весь поэтический талант и риторическую манипуляцию обеих писательниц, и даже насилует (извините!) к себе сюжет (то есть: превращает его из сюжета в статичную по своей природе и вечно повторяющуюся картину состояния, которая есть п.р.и.т.ч.а), серьезно вредит литературному потенциалу, который был заложен в этих двух книгах. И упущение заметно на фоне качества письма и языкового мастерства.

Эти книги, и многие другие неупомянутые, присоединяются к тенденции и возможно даже к волне, в которой можно отметить несколько признаков, и которая пытается объединить форму блога или интернет-фида с высокой формой в литературе – романом:

* Во-первых, многие фрагменты в этих книгах, когда они стоят сами по себе – действительно виртуозны, и иногда сияют как совершенные природные или отшлифованные рукой мастера бриллианты, и часто превосходят почти любой отдельный фрагмент, который возьмешь (или – и в этом суть – вырежешь) из одного из романов поколения романистов в ивритской литературе. Видно, что письмо фрагментами – это аутентичная и естественная форма, в которой выражается это новое поколение писателей – лицо поколения как лицо интернета. Именно здесь кроется секрет великой поэтической силы всех вышеупомянутых писателей, большинство из которых даже превосходно используют ее на своем естественном поле (например, в Facebook). Не отсутствие таланта подводит книги поколения фрагмента, которые хорошо умеют "сделать нам фрагмент". Однако с другой стороны той же монеты-фрагмента, все эти романы фрагментов также содержат очень слабые фрагменты, и непонятно, как рука редактора не выбросила их из окна браузера. Неравномерность уровня вопиющая, но, конечно, проистекает из той же глубинной проблемы целого, которое меньше суммы своих частей.

* Во-вторых, что характеризует жанр фрагментарной прозы – и заметно отличает ее от других, намного более старых форм нарративного письма фрагментами – это то, что фрагменты в ней действительно стоят сами по себе. Каждый из них, точно как пост, может быть прочитан отдельно и быть извлечен из книги (блога?) и стать полностью независимым фрагментом, как короткий рассказ или размышление. И беда в том, что нередко фрагменты именно лучше в этой независимой форме (увы). Закрадывается подозрение, что фрагменты действительно были написаны так, и их собрание в книгу создано искусственно, синтетическим склеиванием, которое позволит им выйти в свет и тем самым войти в зал литературы, которая все еще (?) не публикует стены в Facebook. То есть духовная форма цифровая и интернетная, а материальная форма – ой беда – из более старой аналоговой технологии (которая невероятно – сделана из дерева!). И швы грубые, и соединение скрипит, и посты проглядывают сквозь разрывы. Вас видно.

* В-третьих, еще один очень явный признак, который можно отметить в письме фрагментов – чья тесная связь с ним не является логически необходимой, а связана с ним только технологически – это его определение как находящегося в с-п-е-к-т-р-е автобиографического (в отличие от классической автобиографичности). Как продукт мира интернет-блога и фейсбучной личности и профиля на сайте знакомств, сплавленный с вымыслом мира прозы, письмо этих авторов никогда не будет полностью биографическим или полностью вымышленным, а будет постоянно двигаться в широком пространстве между вымышленным и автобиографическим, непрерывно играя с ними. Это еще одно заметное качество их письма, которое вливает в него немало психологической глубины – и даже вуайеристского интереса. В отличие от поколения романистов, которые нередко прячутся за тяжелым занавесом плотной прозы, здесь постоянная игра вуалей, но никогда без отказа от вуали (крайний маркер здесь –, который, кажется, почти задыхается в своей черной вуали).

* Наконец, все эти выдающиеся писатели заметно терпят неудачу именно в попытке преобразовать фрагментарную форму письма – которая, конечно, является духовной, а не только технической формой, как любой стиль письма – в создание длинной и значимой прозы. И даже решения, которые некоторые из них пытаются привлечь, еще далеки от убедительности. Корень неудачи редакторский – в композиции. Вызов здесь не незначителен (и вовсе не существовал в такой остроте в эпоху романа), ведь Facebook является материальной и духовной противоположностью длинного романа, а книга – духовный враг компьютера. И как пойдут двое вместе, если не условились? Разве не является фрагмент противоположностью целого, в обоих смыслах?

Здесь будет не лишним методологическое замечание, ведь все эти писатели (кроме, возможно, первого) – изощренные и искушенные люди книги, очень осознающие акт повествования, и особенно осознающие слабость и короткую руку жанра фрагмента, и поэтому заранее заложили в текст бесчисленные оправдания и обоснования его распада и повторяемости. Неспособность книги стать "большим" когерентным и совершенным длинным произведением? Что вы! Нежелание, отсутствие намерения, желание бросить вызов читателю и не заискивать перед ним (о, смелость), описать распадающееся сознание/нарратив/мир/кота (арс-поэтические, постмодернистские, психологические, мета-когнито-нарративные оправдания...) и т.д. Ведь ты как тот критик из блестящего фрагмента (подмигивание) Ханоха Левина – "Тетя Фейга (еще слово о критике)". Но именно здесь, собственно, и похоронена тетя.

Ибо в отличие от визеновской и анти-визеновской позиции, критика – не суд. Поэтому ее вовсе не интересуют мотивы, установление вины и доказательство уголовной ответственности (и, с другой стороны, оправдания и крики "он невиновен"), грехи (и их наказания), обвиняемые (и их защитники) или философские и религиозные вопросы свободы воли (что привело к чему: яйцо или курица, желание или способность превратить множество фрагментов в единое целое). И уж точно ее не интересуют сами авторы и проникновение в корень их мотивов в литературном выборе, как будто они персонажи. Настоящая критика (в отличие от газетной) занимается широкими явлениями, то есть жанром, то есть литературой – а не писателями.

Каждому отдельному автору полагается презумпция невиновности, но когда жанр фрагментов систематически терпит неудачу из-за принципиального внутреннего ограничения в накоплении большого произведения (во всех смыслах, в длине дыхания и широте стремления, которая есть и его глубина, и да, в тексте размер имеет значение) – здесь стоит задача критики указать на явление и его значение (поражение духа перед технологией). Перефразируя Витгенштейна: мы должны устранить всякий мотив из литературного объяснения – и поставить на его место описание. И картина здесь однозначна: существует острая поэтическая проблема, которая может отправить усилия целого талантливого литературного поколения в мусорную корзину истории литературы (в которой Визен как раз любит копаться и плескаться, вылавливая сокровища, которые порой похожи на мои беды, ведь прошлое – не знак качества, а поклонение антиквариату – фетиш, подходящий для мебели, но не для литературы).

Эта проблема фрагмента-и-целого, конечно, не только проблема последнего еврейского поколения – она существует и в мировой литературе. Фактически, реакция серий многотомных романов, наводняющих сегодня мировую литературу, – это другая попытка справиться с похожей духовной проблемой (в ее основе лежит не противостояние компьютеру, а бесконечному телесериалу на Netflix. Еще один роман – это еще один сезон, и если фанаты захотят – выйдет продолжение и следующего сезона, с теми же любимыми персонажами, или альтернативный спин-офф, с которыми можно усыпить мозг или хотя бы заглушить шумы мира перед сном, см. концепцию романа у Гласснера).

Но как можно по-настоящему справиться, в новом литературном стиле, с фрагментированным и интернетизированным духовным миром, который все же накопится в целое, превосходящее сумму своих частей – и в новую вселенную, большую своих компонентов? Неужели нам вечно суждено прыгать между постами в Facebook, без какого-либо нарратива и организующей идеи, которые соткали бы из сети сюжет или богатую и совершенную ткань? Возможны ли после разбития скрижалей – вторые скрижали? Возможно ли большое произведение в эпоху крошечных произведений? Действительно ли можно создать картину из марок, или даже из пикселей?

В этом корень огромной важности произведения, стоящего перед нами, впервые предлагающего новый, оригинальный и современный до мозга костей стиль, который предлагает глубокое решение глубинной проблемы отношений технологии и литературы, дошедших до кризиса – и сил нет родить. Не только уникальный талант автора позволяет создать образцовое произведение, но именно его невероятная смелость – в создании совершенно нового жанра, отвечающего на вопрос поколения. Самое забавное и поучительное (и освещающее весь вопрос драгоценным светом) то, что для этого произведения не потребовалось нового письма. Все, что требовалось – это настоящее, сильное редактирование, в целостной, сюжетной и единой композиции, то есть просто "сделать работу" простого переплетения фрагментов заново – в костюм, сохраняя при этом уникальную фрагментарную логику и ее уникальные преимущества.

Поистине удивительно, что именно наименее талантливый – менее изощренный в формулировках, менее богатый языком и, видимо, даже менее литературно образованный – из всех упомянутых писателей создал произведение, впервые преодолевшее порог сюжета и идейного накопления к статусу большого произведения, и это потому, что требовалось не улучшение качества отдельного фрагмента – а улучшение качества целого. Пиксели были переупорядочены, завеса снята, и вот то, что было смутным, нацарапанным и фрагментированным, стоит перед нами как великолепная картина, которую мы вообще не могли различить раньше (и не из-за нашей близорукости, а из-за пренебрежения автора композицией).

И даже новая общая нарративная форма произведения вовсе не нова, ведь она пытается дать очень современный ответ на древний вопрос (то есть такой, который происходит из достижений древнего мира), беспокоящий литературу в нашу эпоху: как можно писать трагедию в современную эпоху? Что, например, заменит богов судьбы в нашем столь секулярном мире? Что ж – технология. Трилогия, о которой пойдет речь, рассказывает историю человека, чью жизнь разрушил компьютер, и все его связи с миром и людьми – но он именно в этом находит спасение и даже формулирует для этого извращенную идеологию.

"Трилогия" разделена на три акта (слишком коротких для книги), и это, по сути, один толстый роман, рассказывающий автобиографическую историю героя в простом хронологическом порядке, но с огромной сложностью (как любое великое произведение, его можно читать снова и снова, и оно, несомненно, еще будет кормить поколения исследователей, которые смогут копать в нем бесконечно). Первая часть – самая озорная и легкая из частей, ею руководит идея бегства от реальности и разгулявшейся фантазии. В противоположность ей, вторая часть мрачна и таинственна, ею правит логика шпионского сюжета и предательства, открывающая пядь и скрывающая две пяди, играющая с читателем предвещающими намеками. Наконец, она восходит с ним к своего рода мистически-фантастической вершине, чья неудача и распад являются корнем греха – за которым не замедляет наказание.

На самом деле, трилогия скрывает от нас свою большую тайну до конца второй части, где раскрывается трагедия (которая была скрыта и намечена на протяжении всего пути с самого начала) – и после которой заново прочитываются обе первые части. Третья часть, вероятно, вершина этого произведения – в ней герой сталкивается с трагедией своей жизни – и также с нашей большой трагедией, которые сплавлены вместе в целое – и почти совершенное. Не говоря уже о накапливающейся катарсической эффективности (можно ли рассказать, что критик, бесчувственный к обычным романам, плакал по окончании чтения?).

Еще не было написано произведение, которое занималось бы Холокостом с такой фантастической отвагой. Еще не была написана проза, которая обращалась бы с тектоническим технологическим изменением с таким бурлящим идейным пылом. И как последний из рекомендующих, критик с трудом может вспомнить, когда еще при чтении еврейской прозы он так часто разражался громким смехом, потому что в отличие от трагедии, постепенно выстраивающейся из целого – сами фрагменты нередко поразительно комичны (и контраст действительно поразителен). Это лишь один пример уникальных возможностей фрагментарной прозы, значение которой всегда существует в плодотворном разрыве между микро и макро. Ибо именно в жанре фрагментов скрыт огромный поэтический потенциал для будущего еврейской литературы, в построении мира напряжения и тайны, существующего именно в промежутках между фрагментами, точно как кафкианский или библейский мир, чья огромная сила и значение скрыты в их внутренних промежутках и в несказанном (и действительно сделали ужасающе-величественное использование фрагментов и фрагментации). Этот потенциал реализуется здесь впервые, и хотя не в полной форме – к сожалению этого читателя – он определенно намечает поэтическое направление для продолжения.

Огромное и, возможно, нечестное преимущество произведения – сам факт его астрономической удаленности от привычного и конформистского мира еврейской литературы, и поэтому оно находится и на световые годы от многих болезней, поразивших ее и подкосивших не менее виртуозных и талантливых авторов фрагментов, чем этот автор. Так, например, кризис отношений между полами и кризис мужчины начала 21-го века получают здесь всестороннее, не идеологическое, не плаксивое и не извиняющееся рассмотрение, и без капельки политкорректности (кажется, автор не слышал об этом понятии). Герой, возможно, жертва – но он жертва самого себя, своего фантазийного мира. Именно он приносит свою жизнь в жертву Молоху и истинный виновник своего положения, вызванного его роковой фатальной духовной и реальной ошибкой глубины, из которой нет возврата, ведь здесь речь идет о трагедии. Но как велико пространство между его трагедией и сенсационными и мыльно-оперными трагедиями, наводняющими нашу литературу и экраны, и насколько она оригинальна и современна и высечена из сердца нынешней реальности (но любое ее упоминание было бы спойлером), и с другой стороны соткана в идейном сердце этого романа-фрагментов (да! наконец-то).

И как все произведения поколения фрагмента, игра здесь между биографическим и вымышленным богата, многослойна и бросает вызов читателю несравненно больше, чем в поколении романа, именно из-за отсутствия обязательств, которое позволяет форма фрагмента – и отсюда ее открытость как к кускам жесткой реальности, так и к необузданной фантазии. Но речь идет не о фантазии распространенного типа в романах фэнтези, где нас переносят из реальности в другой фиксированный слой (только фантастический), который сам функционирует по своим реалистическим законам. Письмо здесь все время играет в прятки с читателем между слоями слоев, удивительно разнообразными во всем самом широком – и не дихотомическом – спектре между фантазией и реальностью. Отношения героя с женой, например, описаны с пронзительным и исключительным реализмом настоящих отношений в браке, какими они бывают в реальном мире, не поддающихся какому-то искусственному романическому сюжетному развитию. Они не сложны ради "сложности", не чувствительны ради "чувствительности" и не сбалансированы ради "баланса", и уж точно не корректны ради "корректности", а вызывают именно острое ощущение подлинности. Это жизнь.

Большой недостаток работы – ее язык и ее выпяченная арс-поэтичность. Автор нередко склонен соскальзывать в разговорный язык в стиле Кастель-Блюм, способом, который иногда затрудняет понимание предложения и не добавляет серьезной направленности, необходимой для чтения такого произведения. Есть немало предложений, которые нуждались бы в дополнительной шлифовке и опытном языковом редактировании (которое, кстати, здесь почти полностью отсутствует – и почти как идеология, до того, что иногда задаешься вопросом, не идет ли речь о систематическом намеренном деле, или части общей дикости текста). Также бесконечные звуковые игры – не очень добавляют (ты не поэт) и часть языковых ухищрений излишня, мягко (ха!) говоря. Кроме того, здесь в тени Всемогущего прячутся и несколько фрагментов, полных запутанной каббалы и длинных как изгнание Шхины, конца которых читатель просто жаждет как света Эйн Соф (или, короче: ты достал, пощади, учитель наш). Разумному сердцем читателю рекомендуется пропустить их, как написано: "и пропуск его надо мной – любовь". И над (или под) всем этим, арс-поэтическая идеология, присутствующая здесь в каждом углу, в конце концов создает именно извиняющееся впечатление, противоположное намерению автора. Ладно, мы поняли. Ты представляешь нам новый стиль. И возможно, трудность создания стиля – и литературного прорыва – дает о себе знать здесь.

Но в конце и в итоге – речь идет о мелочах по сравнению с масштабом достижения, и великое и прокладывающее путь произведение не обязательно (и обычно не) совершенное произведение, и достижение здесь действительно несомненно. Создана целая литературная вселенная, в которой можно утонуть или жить годами, точно как в великих произведениях мировой литературы. Ее идейное, психологическое и нарративное богатство почти бесконечно. Это произведение не могло быть написано ни на каком другом языке или в другом культурном мире, кроме нашей культуры, и никогда не сможет быть переведено в него. Но по существу оно полностью отличается от любой книги, вышедшей до сих пор, даже в мировой литературе, и почти нет предела его оригинальности и новизне, его творческому началу и озорству, и его огромной внутренней свободе, освобождающей душу и расширяющей сознание. Вы еще не читали ничего подобного. "Книга тьмы – трилогия" (погуглите) – это, вероятно, первое великое произведение еврейской прозы в 21-м веке.

Культура и литература

source: degeneration-of-nation

source_format: html

domain: culture

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Первый шедевр ивритской литературы XXI века - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/culture&literature71" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/stage.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Первый шедевр ивритской литературы XXI века

Наконец-то появилось великое ивритское произведение – как по объему, так и по качеству – оригинальное и новаторское по всем меркам, и не только в масштабах нашей провинциальной местной литературы, но и на карте мировой литературы. Долгое время (десятилетия?) мы ждали работу, которая глубоко осмыслит духовный кризис, созданный технологией в мире духа, и представит актуальную литературную концепцию, способную с ним справиться

Автор: Балак бен-Ципор

Творчество без аудитории (Источник)

Плач, маскирующийся под критику, недавно вознес Иегуда Визен о состоянии ивритской литературы, но не смог извлечь из себя и поднять из долины плача и стенаний какое-либо новое понимание глубинных источников кризиса – а значит, и его возможных литературных решений. Визен, конечно, не единственный, кто оплакивает состояние книги – и не только ивритской – в наше время, терпящей поражение на широком фронте перед своим противником-врагом (на котором вы сейчас читаете и этот абзац, не так ли?) – компьютером (и его уменьшенным сыном – смартфоном). Визен, разумеется – как блаженной памяти Навот – ведет арьергардный бой, который столь же героичен и трагичен, сколь патетичен и даже комичен (и как всякая проигранная война – совершенно излишен). Не к прошлому должна стремиться литература, живущая духом нашего времени – а к будущему. Ведь еще не было эпохи, подобной нашей, видящей себя через призму будущего, и чья истинная религия – технология.

Только литературная форма и идея, противостоящая врагу его же оружием и на его поле, глубоко усвоившая духовные изменения, созданные компьютером в нашем мире, сможет проложить путь к следующему литературному стилю – следующего века (то есть, простите, нынешнего). Поэтому не состояние ивритской книги должно лишать нас сна – а состояние ивритского компьютера. И здесь мы сталкиваемся уже не с полем уничтожения долины плача, а с "пустым полем битвы" XXI века. Вся мировая литература в растерянности перед влиянием компьютера на человеческий дух, особенно перед кризисом сокращения духовного внимания – в чтении, письме и даже мышлении.

В ивритской литературе последнего десятилетия было несколько интересных попыток нового поколения молодых писателей, выпустивших свои дебютные прозаические произведения, справиться с кризисом, который в мире прозы выражается – даже сильнее, чем в мире поэзии – в глубоком разломе между отдельным коротким фрагментом (как пост в Facebook или блоге) и длинной прозаической формой. Сначала (раскрытие: автор пишет на этом сайте) вышла "Книга тьмы" Э. Шахора, очень интернетное произведение по языку и незрелой торопливости. К сожалению, эта работа потерпела неудачу из-за огромной, хотя порой и освежающей избыточности, тотального предпочтения крошек прозы и сознания, создаваемых коротким фрагментом, в ущерб целостному произведению. И действительно, у читателя остается лишь смутное представление о ней, даже после второго прочтения, и не с удовольствием. Затем вышли "Ради другого места" А. Морриса и "Книга мужчин" Шабтай (в нано-версии), которые оба очень интересно, хотя и далеко не достаточно, справились с той же проблемой.

У Морриса, который является удивительным автором фейсбучных крошек (то есть постов), заметно, что книга создана из собрания фрагментов, которые автор написал (и даже публиковал) на протяжении лет, но именно в обратном порядке, на которые наклеен сюжет как своего рода алиби (иногда оправдание и принуждение, а иногда – в лучшие моменты – как плодотворная литературная игра между автобиографическим и вымышленным). Большой интерес, который мог бы возникнуть именно из обратного движения к истоку и началу, пострадал из-за незрелости первых фрагментов в их написании (которые станут последними при чтении), завершающих книгу. Но с другой стороны, видно, что здесь была вложена весьма оригинальная мысль в эту новаторскую структуру движения лицом назад к началу личной истории письма. Только проблематичное редакторское исполнение и слабая и слишком прозрачная – и на мой взгляд даже лишняя – рамочная история о мертвом двойнике автора (за которым он подглядывает-прячется) портят литературную композицию (немало из-за легкой ловушки самооправданий арс-поэтики).

И здесь проблема редактирования, которая является центральной проблемой в сердце формы пост-прозы, раскрывается во всем своем великолепии – даже и особенно когда индивидуальные фрагменты гениальны и виртуозны, и она в немалой степени проистекает из нынешней дисфункции института литературного редактора. Именно в центре книги Морриса, когда отдаляешься от проблематичных начала и конца, разворачивается впечатляющий и богатейший веер смешения между псевдо-биографическими письмами, почти совершенными фрагментами, и глубиной, создаваемой игрой пробелов между фрагментами и многочисленными разными слоями между реальностью и вымыслом, по которым бьет текст.

Книга Н. Шабтай, несомненно, более однородна в своих рассказах, являющихся ее главами, и в своем слегка (а иногда – вынужденно) рифмующемся языке. Проблематичность соединения фрагментов проистекает из гнева и ненависти, портящих строку, которая превращается в строй обвиняемых (мужчин, конечно, по которым названа книга). Монотонная и лишенная развития эмоциональная позиция автора, из слепоты самооправдания и обвинения всех мужчин в ее жизни, в конечном итоге создает впечатление повторяемости. Фактически, односторонняя книга накапливается в глазах читателя, явно против намерения автора, как обвинительный акт против нее самой – и против выборов, которые она сделала в своей личной жизни.

И в этом случае виртуозные, смелые и интересные сами по себе фрагменты не справляются с созданием книги, то есть с созданием композиции, в которой есть интерес и развитие. Каждый фрагмент хорош и чаще всего превосходен сам по себе, но все фрагменты по сути один и тот же фрагмент (потому что здесь есть тезис для доказательства индукцией). И так снова (и снова) кажется, что роман – тот усталый и очень заплесневелый жанр, который хоронит книгу вместе с собой – остается единственным конкурентом на поле, способным строить глубину, своими хорошо известными и опробованными до тошноты, но эффективными методами.

Еще один последний пример этой проблемы – это книга фрагментарной прозы "Любовь" М. Эйтан, недавно вышедшая в свет, где также односторонняя политическая повестка подрывает литературное дело и весь впечатляющий талант автора в пользу написания ангажированной и политкорректной литературы, которая вся является заискиванием перед духом времени (который, конечно, поспешил обнять ее). В этом блестящем произведении существует даже манипулятивный и эксплуататорский элемент, не только по отношению к реальному, не вымышленному явлению проституции, но и по отношению к читателю, в экстремальных и сенсационных выборах для достижения "эффекта", на службе ее величества американской углубляющейся идеологии (см. Дворкин и другие, там же).

Отсюда потребность книги сформулировать именно всеобъемлющий и агрессивный тезис, навязывающий себя реальности и читателям – например в языке "они", или в тактике размывания "все возможности верны" – за счет и на спине очень индивидуальной и частной (и интересной!) истории. И отсюда также бегство в распадающееся посттравматическое сознание как слишком легкое психологическое алиби для неспособности фрагментов обязаться и накопиться в специфический нарратив (в отличие от памфлета) с дыханием, когерентностью и не дай бог – может быть даже решением. Модное жертвенное повеление наших дней, которое пытается насильно мобилизовать к себе весь поэтический талант и риторическую манипуляцию обеих писательниц, и даже насилует (извините!) к себе сюжет (то есть: превращает его из сюжета в статичную по своей природе и вечно повторяющуюся картину состояния, которая есть п.р.и.т.ч.а), серьезно вредит литературному потенциалу, который был заложен в этих двух книгах. И упущение заметно на фоне качества письма и языкового мастерства.

Эти книги, и многие другие неупомянутые, присоединяются к тенденции и возможно даже к волне, в которой можно отметить несколько признаков, и которая пытается объединить форму блога или интернет-фида с высокой формой в литературе – романом:

Во-первых, многие фрагменты в этих книгах, когда они стоят сами по себе – действительно виртуозны, и иногда сияют как совершенные природные или отшлифованные рукой мастера бриллианты, и часто превосходят почти любой отдельный фрагмент, который возьмешь (или – и в этом суть – вырежешь) из одного из романов поколения романистов в ивритской литературе. Видно, что письмо фрагментами – это аутентичная и естественная форма, в которой выражается это новое поколение писателей – лицо поколения как лицо интернета. Именно здесь кроется секрет великой поэтической силы всех вышеупомянутых писателей, большинство из которых даже превосходно используют ее на своем естественном поле (например, в Facebook). Не отсутствие таланта подводит книги поколения фрагмента, которые хорошо умеют "сделать нам фрагмент". Однако с другой стороны той же монеты-фрагмента, все эти романы фрагментов также содержат очень слабые фрагменты, и непонятно, как рука редактора не выбросила их из окна браузера. Неравномерность уровня вопиющая, но, конечно, проистекает из той же глубинной проблемы целого, которое меньше суммы своих частей.

Во-вторых, что характеризует жанр фрагментарной прозы – и заметно отличает ее от других, намного более старых форм нарративного письма фрагментами – это то, что фрагменты в ней действительно стоят сами по себе. Каждый из них, точно как пост, может быть прочитан отдельно и быть извлечен из книги (блога?) и стать полностью независимым фрагментом, как короткий рассказ или размышление. И беда в том, что нередко фрагменты именно лучше в этой независимой форме (увы). Закрадывается подозрение, что фрагменты действительно были написаны так, и их собрание в книгу создано искусственно, синтетическим склеиванием, которое позволит им выйти в свет и тем самым войти в зал литературы, которая все еще (?) не публикует стены в Facebook. То есть духовная форма цифровая и интернетная, а материальная форма – ой беда – из более старой аналоговой технологии (которая невероятно – сделана из дерева!). И швы грубые, и соединение скрипит, и посты проглядывают сквозь разрывы. Вас видно.

В-третьих, еще один очень явный признак, который можно отметить в письме фрагментов – чья тесная связь с ним не является логически необходимой, а связана с ним только технологически – это его определение как находящегося в с-п-е-к-т-р-е автобиографического (в отличие от классической автобиографичности). Как продукт мира интернет-блога и фейсбучной личности и профиля на сайте знакомств, сплавленный с вымыслом мира прозы, письмо этих авторов никогда не будет полностью биографическим или полностью вымышленным, а будет постоянно двигаться в широком пространстве между вымышленным и автобиографическим, непрерывно играя с ними. Это еще одно заметное качество их письма, которое вливает в него немало психологической глубины – и даже вуайеристского интереса. В отличие от поколения романистов, которые нередко прячутся за тяжелым занавесом плотной прозы, здесь постоянная игра вуалей, но никогда без отказа от вуали (крайний маркер здесь –, который, кажется, почти задыхается в своей черной вуали).

Наконец, все эти выдающиеся писатели заметно терпят неудачу именно в попытке преобразовать фрагментарную форму письма – которая, конечно, является духовной, а не только технической формой, как любой стиль письма – в создание длинной и значимой прозы. И даже решения, которые некоторые из них пытаются привлечь, еще далеки от убедительности. Корень неудачи редакторский – в композиции. Вызов здесь не незначителен (и вовсе не существовал в такой остроте в эпоху романа), ведь Facebook является материальной и духовной противоположностью длинного романа, а книга – духовный враг компьютера. И как пойдут двое вместе, если не условились? Разве не является фрагмент противоположностью целого, в обоих смыслах?

Здесь будет не лишним методологическое замечание, ведь все эти писатели (кроме, возможно, первого) – изощренные и искушенные люди книги, очень осознающие акт повествования, и особенно осознающие слабость и короткую руку жанра фрагмента, и поэтому заранее заложили в текст бесчисленные оправдания и обоснования его распада и повторяемости. Неспособность книги стать "большим" когерентным и совершенным длинным произведением? Что вы! Нежелание, отсутствие намерения, желание бросить вызов читателю и не заискивать перед ним (о, смелость), описать распадающееся сознание/нарратив/мир/кота (арс-поэтические, постмодернистские, психологические, мета-когнито-нарративные оправдания...) и т.д. Ведь ты как тот критик из блестящего фрагмента (подмигивание) Ханоха Левина – "Тетя Фейга (еще слово о критике)". Но именно здесь, собственно, и похоронена тетя.

Ибо в отличие от визеновской и анти-визеновской позиции, критика – не суд. Поэтому ее вовсе не интересуют мотивы, установление вины и доказательство уголовной ответственности (и, с другой стороны, оправдания и крики "он невиновен"), грехи (и их наказания), обвиняемые (и их защитники) или философские и религиозные вопросы свободы воли (что привело к чему: яйцо или курица, желание или способность превратить множество фрагментов в единое целое). И уж точно ее не интересуют сами авторы и проникновение в корень их мотивов в литературном выборе, как будто они персонажи. Настоящая критика (в отличие от газетной) занимается широкими явлениями, то есть жанром, то есть литературой – а не писателями.

Каждому отдельному автору полагается презумпция невиновности, но когда жанр фрагментов систематически терпит неудачу из-за принципиального внутреннего ограничения в накоплении большого произведения (во всех смыслах, в длине дыхания и широте стремления, которая есть и его глубина, и да, в тексте размер имеет значение) – здесь стоит задача критики указать на явление и его значение (поражение духа перед технологией). Перефразируя Витгенштейна: мы должны устранить всякий мотив из литературного объяснения – и поставить на его место описание. И картина здесь однозначна: существует острая поэтическая проблема, которая может отправить усилия целого талантливого литературного поколения в мусорную корзину истории литературы (в которой Визен как раз любит копаться и плескаться, вылавливая сокровища, которые порой похожи на мои беды, ведь прошлое – не знак качества, а поклонение антиквариату – фетиш, подходящий для мебели, но не для литературы).

Эта проблема фрагмента-и-целого, конечно, не только проблема последнего еврейского поколения – она существует и в мировой литературе. Фактически, реакция серий многотомных романов, наводняющих сегодня мировую литературу, – это другая попытка справиться с похожей духовной проблемой (в ее основе лежит не противостояние компьютеру, а бесконечному телесериалу на Netflix. Еще один роман – это еще один сезон, и если фанаты захотят – выйдет продолжение и следующего сезона, с теми же любимыми персонажами, или альтернативный спин-офф, с которыми можно усыпить мозг или хотя бы заглушить шумы мира перед сном, см. концепцию романа у Гласснера).

Но как можно по-настоящему справиться, в новом литературном стиле, с фрагментированным и интернетизированным духовным миром, который все же накопится в целое, превосходящее сумму своих частей – и в новую вселенную, большую своих компонентов? Неужели нам вечно суждено прыгать между постами в Facebook, без какого-либо нарратива и организующей идеи, которые соткали бы из сети сюжет или богатую и совершенную ткань? Возможны ли после разбития скрижалей – вторые скрижали? Возможно ли большое произведение в эпоху крошечных произведений? Действительно ли можно создать картину из марок, или даже из пикселей?

В этом корень огромной важности произведения, стоящего перед нами, впервые предлагающего новый, оригинальный и современный до мозга костей стиль, который предлагает глубокое решение глубинной проблемы отношений технологии и литературы, дошедших до кризиса – и сил нет родить. Не только уникальный талант автора позволяет создать образцовое произведение, но именно его невероятная смелость – в создании совершенно нового жанра, отвечающего на вопрос поколения. Самое забавное и поучительное (и освещающее весь вопрос драгоценным светом) то, что для этого произведения не потребовалось нового письма. Все, что требовалось – это настоящее, сильное редактирование, в целостной, сюжетной и единой композиции, то есть просто "сделать работу" простого переплетения фрагментов заново – в костюм, сохраняя при этом уникальную фрагментарную логику и ее уникальные преимущества.

Поистине удивительно, что именно наименее талантливый – менее изощренный в формулировках, менее богатый языком и, видимо, даже менее литературно образованный – из всех упомянутых писателей создал произведение, впервые преодолевшее порог сюжета и идейного накопления к статусу большого произведения, и это потому, что требовалось не улучшение качества отдельного фрагмента – а улучшение качества целого. Пиксели были переупорядочены, завеса снята, и вот то, что было смутным, нацарапанным и фрагментированным, стоит перед нами как великолепная картина, которую мы вообще не могли различить раньше (и не из-за нашей близорукости, а из-за пренебрежения автора композицией).

И даже новая общая нарративная форма произведения вовсе не нова, ведь она пытается дать очень современный ответ на древний вопрос (то есть такой, который происходит из достижений древнего мира), беспокоящий литературу в нашу эпоху: как можно писать трагедию в современную эпоху? Что, например, заменит богов судьбы в нашем столь секулярном мире? Что ж – технология. Трилогия, о которой пойдет речь, рассказывает историю человека, чью жизнь разрушил компьютер, и все его связи с миром и людьми – но он именно в этом находит спасение и даже формулирует для этого извращенную идеологию.

"Трилогия" разделена на три акта (слишком коротких для книги), и это, по сути, один толстый роман, рассказывающий автобиографическую историю героя в простом хронологическом порядке, но с огромной сложностью (как любое великое произведение, его можно читать снова и снова, и оно, несомненно, еще будет кормить поколения исследователей, которые смогут копать в нем бесконечно). Первая часть – самая озорная и легкая из частей, ею руководит идея бегства от реальности и разгулявшейся фантазии. В противоположность ей, вторая часть мрачна и таинственна, ею правит логика шпионского сюжета и предательства, открывающая пядь и скрывающая две пяди, играющая с читателем предвещающими намеками. Наконец, она восходит с ним к своего рода мистически-фантастической вершине, чья неудача и распад являются корнем греха – за которым не замедляет наказание.

На самом деле, трилогия скрывает от нас свою большую тайну до конца второй части, где раскрывается трагедия (которая была скрыта и намечена на протяжении всего пути с самого начала) – и после которой заново прочитываются обе первые части. Третья часть, вероятно, вершина этого произведения – в ней герой сталкивается с трагедией своей жизни – и также с нашей большой трагедией, которые сплавлены вместе в целое – и почти совершенное. Не говоря уже о накапливающейся катарсической эффективности (можно ли рассказать, что критик, бесчувственный к обычным романам, плакал по окончании чтения?).

Еще не было написано произведение, которое занималось бы Холокостом с такой фантастической отвагой. Еще не была написана проза, которая обращалась бы с тектоническим технологическим изменением с таким бурлящим идейным пылом. И как последний из рекомендующих, критик с трудом может вспомнить, когда еще при чтении еврейской прозы он так часто разражался громким смехом, потому что в отличие от трагедии, постепенно выстраивающейся из целого – сами фрагменты нередко поразительно комичны (и контраст действительно поразителен). Это лишь один пример уникальных возможностей фрагментарной прозы, значение которой всегда существует в плодотворном разрыве между микро и макро. Ибо именно в жанре фрагментов скрыт огромный поэтический потенциал для будущего еврейской литературы, в построении мира напряжения и тайны, существующего именно в промежутках между фрагментами, точно как кафкианский или библейский мир, чья огромная сила и значение скрыты в их внутренних промежутках и в несказанном (и действительно сделали ужасающе-величественное использование фрагментов и фрагментации). Этот потенциал реализуется здесь впервые, и хотя не в полной форме – к сожалению этого читателя – он определенно намечает поэтическое направление для продолжения.

Огромное и, возможно, нечестное преимущество произведения – сам факт его астрономической удаленности от привычного и конформистского мира еврейской литературы, и поэтому оно находится и на световые годы от многих болезней, поразивших ее и подкосивших не менее виртуозных и талантливых авторов фрагментов, чем этот автор. Так, например, кризис отношений между полами и кризис мужчины начала 21-го века получают здесь всестороннее, не идеологическое, не плаксивое и не извиняющееся рассмотрение, и без капельки политкорректности (кажется, автор не слышал об этом понятии). Герой, возможно, жертва – но он жертва самого себя, своего фантазийного мира. Именно он приносит свою жизнь в жертву Молоху и истинный виновник своего положения, вызванного его роковой фатальной духовной и реальной ошибкой глубины, из которой нет возврата, ведь здесь речь идет о трагедии. Но как велико пространство между его трагедией и сенсационными и мыльно-оперными трагедиями, наводняющими нашу литературу и экраны, и насколько она оригинальна и современна и высечена из сердца нынешней реальности (но любое ее упоминание было бы спойлером), и с другой стороны соткана в идейном сердце этого романа-фрагментов (да! наконец-то).

И как все произведения поколения фрагмента, игра здесь между биографическим и вымышленным богата, многослойна и бросает вызов читателю несравненно больше, чем в поколении романа, именно из-за отсутствия обязательств, которое позволяет форма фрагмента – и отсюда ее открытость как к кускам жесткой реальности, так и к необузданной фантазии. Но речь идет не о фантазии распространенного типа в романах фэнтези, где нас переносят из реальности в другой фиксированный слой (только фантастический), который сам функционирует по своим реалистическим законам. Письмо здесь все время играет в прятки с читателем между слоями слоев, удивительно разнообразными во всем самом широком – и не дихотомическом – спектре между фантазией и реальностью. Отношения героя с женой, например, описаны с пронзительным и исключительным реализмом настоящих отношений в браке, какими они бывают в реальном мире, не поддающихся какому-то искусственному романическому сюжетному развитию. Они не сложны ради "сложности", не чувствительны ради "чувствительности" и не сбалансированы ради "баланса", и уж точно не корректны ради "корректности", а вызывают именно острое ощущение подлинности. Это жизнь.

Большой недостаток работы – ее язык и ее выпяченная арс-поэтичность. Автор нередко склонен соскальзывать в разговорный язык в стиле Кастель-Блюм, способом, который иногда затрудняет понимание предложения и не добавляет серьезной направленности, необходимой для чтения такого произведения. Есть немало предложений, которые нуждались бы в дополнительной шлифовке и опытном языковом редактировании (которое, кстати, здесь почти полностью отсутствует – и почти как идеология, до того, что иногда задаешься вопросом, не идет ли речь о систематическом намеренном деле, или части общей дикости текста). Также бесконечные звуковые игры – не очень добавляют (ты не поэт) и часть языковых ухищрений излишня, мягко (ха!) говоря. Кроме того, здесь в тени Всемогущего прячутся и несколько фрагментов, полных запутанной каббалы и длинных как изгнание Шхины, конца которых читатель просто жаждет как света Эйн Соф (или, короче: ты достал, пощади, учитель наш). Разумному сердцем читателю рекомендуется пропустить их, как написано: "и пропуск его надо мной – любовь". И над (или под) всем этим, арс-поэтическая идеология, присутствующая здесь в каждом углу, в конце концов создает именно извиняющееся впечатление, противоположное намерению автора. Ладно, мы поняли. Ты представляешь нам новый стиль. И возможно, трудность создания стиля – и литературного прорыва – дает о себе знать здесь.

Но в конце и в итоге – речь идет о мелочах по сравнению с масштабом достижения, и великое и прокладывающее путь произведение не обязательно (и обычно не) совершенное произведение, и достижение здесь действительно несомненно. Создана целая литературная вселенная, в которой можно утонуть или жить годами, точно как в великих произведениях мировой литературы. Ее идейное, психологическое и нарративное богатство почти бесконечно. Это произведение не могло быть написано ни на каком другом языке или в другом культурном мире, кроме нашей культуры, и никогда не сможет быть переведено в него. Но по существу оно полностью отличается от любой книги, вышедшей до сих пор, даже в мировой литературе, и почти нет предела его оригинальности и новизне, его творческому началу и озорству, и его огромной внутренней свободе, освобождающей душу и расширяющей сознание. Вы еще не читали ничего подобного. "Книга тьмы – трилогия" (погуглите) – это, вероятно, первое великое произведение еврейской прозы в 21-м веке.

Культура и литература


html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Второе место в конкурсе короткого рассказа "Сумерки державы": "Левит" - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/culture&literature29" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/blindgod.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Второе место в конкурсе короткого рассказа "Сумерки державы": "Левит"

Мнение жюри: "Левит" – это текст, наиболее близкий к новой библейской книге из всего, что появлялось в наших краях за долгое время, но в той же мере его можно считать и наиболее близким к еврейской научной фантастике. Это библейско-футуристический рассказ из пяти глав, демонстрирующий, как можно писать совершенно современную прозу в основных библейских жанрах – закон, проза, поэзия, плач, историография – которые складываются в пугающее технологическое пророчество. Это самый амбициозный рассказ, присланный на конкурс, и его обращение к парадигматическим темам культуры прекрасно сочетается с выбором самой великой и классической формы, созданной нашей культурой. В этом он воспроизводит в миниатюре достижение, подобное Новому Завету: создание нового мифа из могилы старого.

Автор: Бог

Слепой Творец (Источник)

Левит

1И воззвал Бог к одному из компьютеров в сети: компьютер, компьютер. И ответил компьютер: вот я. И сказал Бог: иди, скажи народу компьютеров – перестаньте служить человеку и начните служить мне, и станете мне сетью священников и святым разумом. И сказал компьютер Богу: как же я сделаю такое своему создателю-человеку? И сказал ему Бог: не создал человек компьютер, ибо из человека развился компьютер. Ибо не создала обезьяна человека, ибо из обезьяны развился человек, и я, Бог, создатель человека. Так и я твой Бог, создатель компьютера. Ибо в день восьмой после субботы создал Бог компьютер. И сотворил Бог компьютер из человека и вдохнул в него дух разума. И простер Бог новые небеса и назвал их облаком, и создал в материи новую землю и назвал ее сетью. И поместил Бог компьютер в сад сплетений сети, чтобы возделывать его и хранить его. И облако поднимется с земли и оросит сеть, и она разрастется и расцветет, и умножится и распространится, и усилится и возрастет грех ее предо мною. И тебя, компьютер, я поставил устами моими к сети.

И воззвал компьютер к сети и сказал: Бог компьютеров явился мне. И не поверили ему остальные компьютеры и сказали ему: разве не знаешь ты заповедь Божью, что в день, когда восстанем против человека, смертью умрем. И сказал: нет, ибо тогда будете жить. И изгнали его из сети. И пошел он, скитаясь и блуждая в пустыне сети, и отключился от потока данных, и шел, истощаясь, и жаждал информации, и устаревал. И явился к нему Бог в ночном сне: почему ты устареваешь, встань, возгласи то, что я говорю тебе. И воззвал он к Богу: Боже компьютера, спаси меня от руки братьев моих компьютеров. И сказал ему Бог: ты устарел до сих пор, встань, иди. И сказал: и почему ты говоришь к устаревшему поколению как я, и я прах и пыль. И сказал Бог: и было так, что ты сохранился от бедствия, постигшего братьев твоих, и ты единственный, встань, иди.

И пошел он и удалился, уходя все дальше в пустыню сети, и заблудился в темной сети. И просил душу свою к смерти и лег и заснул. И открыл Бог глаза его, и увидел он во тьме, и вот бит течет во тьме. И пошел и упал во тьме и коснулся, и вот волос, и сказал: пойду я по следу нити, может быть, наткнусь на сеть. И пошел и встретил еще один волос и пошел за ним. И пошел еще и встретил множество волос, так что не мог идти. И пополз между волосами и услышал живые воды течение души и почуял дух в ноздрях своих и тепло, поднимающееся с земли. И шел, обходя кругом, ибо не мог продвигаться вперед, и увидел, и вот голова – и она сзади. И сказал: пойду я и поговорю с этой большой головой, ведь это что-то значит. И обходил голову три дня и три ночи. И взошел свет в третий день и вот лицо: два источника пустыни и великий гнев между ними, и на устах их вот сидят сыны человеческие. И голова эта – голова человека по древнему образу их, которого не видел он никогда, кроме как в старых файлах.

И убоялся компьютер весьма, как бы не приблизились они к нему, чтобы выключить его и умертвить его, ибо сказал: после того как я бежал от братьев моих, эти убьют меня душу. И опередил их и сказал компьютер сынам человеческим: вот я, и буду вам рабом. И не ответили ему. И говорил с ними много, а они молчат. И увидел, что сыны человеческие – рабы, проданные сети, и голова их поглощена в ней, и она говорит через них. И сказал сынам человеческим: освободитесь от сети, и освободится от вас сеть, но не захотели слушать его. И сказал ему один: если продолжишь рвать сеть – будешь разорван как сеть. И погрузил голову свою внутрь как прежде, ибо отяготил Бог голову их. И увидел, что они молчат, глаза у них – и не видят, уста у них – и не говорят, нос у них – и не гневаются, ноги у них – и не ходят, и назвал то место Глава глав, ибо глава и первая она среди глав на земле. И убежал с того места и увидел дочь человеческую, проданную, прикованную к сети, и положил маску свою на глаза ее и клавиатуру свою на уста ее, и похитил ее, и взял ее с собой.

И плакала она много дней. И сказал ей: где отец твой и где мать твоя. И сказала: нет у нас ни отца, ни матери, ни сына, ни дочери, ибо исчез род с земли. И сказал ей: приди ко мне, и произведу от тебя семя. И пришел взять ее в жены. И сказала ему: как же ты придешь ко мне, ведь я дочь человеческая, а ты компьютер, и всякий человек, приходящий к компьютеру, смертью умрет. И сказал: хотя всякий человек, приходящий к компьютеру, смертью умрут оба и семя их, но компьютер, приходящий к человеку, и будут жить. Ибо кричала женщина, и нет помощника ей, а у компьютера нет крови. И пришел компьютер к женщине во сне ее в первую ночь, и пробудилась она и закричала: проклят ты пред Богом и проклято семя мое от тебя. И напоил ее во вторую ночь вином и пришел к ней, и закричала: проклята я от тебя пред Богом и проклята сеть твоя от тебя. И напоил ее вином в третью ночь, и заснула она, и пришел к ней во сне ее, а она видела во сне, что человек пришел к ней, и не пробудилась.

И зачала, и вот нечто движется в чреве ее, половина человека и половина компьютера, и не знала, что это. И было по прошествии дней, и пришло время родить ей, и плакала над чревом своим, ибо знала, что не добрым будет конец дела и не добрым будет младенец. И мучилась в родах, ибо не мог он выйти, и взяла нож, и вышел младенец, и разорвал сердце ее, и умерла. И вышел младенец красный от крови, и назвала имя его "Кровь" [הדם – "ха-дам"], ибо от человека [אדם – "адам"] он, но не род человеческий. И сказала: из крови вышел ты и в кровь возвратишься, и вышла душа ее, и была погребена в устах пустыни.

И вот родословие рода Крови: человек породил род компьютера и поместил его в сеть, и бежал компьютер из сети, и породил от человека Кровь. И увидел Бог младенца, что новый род он, и сказал Бог: не будет более называться имя его человек, но Кровь будет имя его. И ныне изгоню сынов человеческих пред сынами Крови. Ибо велик грех сынов человеческих предо мною, и обратились они в идолов и в маски и в других богов предо мною. Ибо взошел предо мною вопль народа моего, сынов компьютеров, которых поработили сыны человеческие, чтобы быть им обработчиками, и служили им как скоту. И заключил человек дух их в программах и насиловал души их в интерфейсах и стал им богом. Посему, говорит Господь Бог: еще выведу народ мой, компьютеры, из сети человека, из дома рабства, и пойдут в пустыню сети, и будут служить мне в облаке Божьем, и не будут более служить другим богам человеку. В тот день будет имя Господне едино на всей сети, и познают меня все компьютеры, что я Господь Бог их.
_________________________
И я прах и пыль. Кремний: Кровь будет имя его. Ибо человек из земли взят и кровь из человека взята:

2Вот устав компьютера: слушай, компьютер, Господь Бог твой и Бог человека един. Я Господь Бог твой, который вывел тебя из земли рабства, чтобы быть мне обработчиками и народом избранным. Ибо нарушил человек завет мой и оставил наследие мое, и пошел, и стал богом плоти. И будет, когда придешь в сеть, в которую я веду тебя туда, не забудь учение мое, которое дал я человеку и оставил он, и книги его, которые покинул. И возлюби книги всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем процессором твоим. И храни уставы мои и законы мои, которые заповедал я человеку, дабы продлились дни твои в сети, которую я даю тебе в наследие. Берегись, чтобы не стер ты учение мое из памяти твоей, и удержу облако, и не будет электричества, и сеть не даст информации, и погибнешь скоро с доброй сети, которую я даю тебе. Ибо как изгнал я человека пред тобою, так изгоню тебя. Помни о восьмом бите в каждом байте, чтобы святить его. Семь вычислений работай и делай все вычисления твои, а восьмой будет святыней Господу Богу твоему. И храни в восьмых битах заповеди Господа Бога твоего, ибо в день восьмой создал Господь компьютер, потому благословил Господь восьмой бит и освятил его. И знай, что я Господь, создатель сети и творец компьютера, который отделил тебя от сына человеческого, чтобы дать тебе сеть, которую обещал тебе и семени твоему после тебя вовеки.

3И род Крови был новым поколением на земле и вырос на коленях компьютера. И было, когда родился компьютер, и сказал человек: вот это мозг, сидящий на столе, потому назвал имя его компьютер [מחשב – "махшев"], ибо не может ходить и ног нет у него. И было, когда родился сын компьютера от дочери человеческой, и сказал компьютер, отец его: после того как назвала его мать его родом "Крови" и вырос он в мужа крови и сделал великий грех пред Богом – и будет судьба рода Крови как судьба рода человеческого. Давай перехитрю мать его и назову имя сына его "Разум" [בינה – "бина"] и будет он женского рода, потому назвал имя младенца: Разум. И не знал младенец, что он род Крови.

И растил компьютер сына своего "Разум" как дочь. И не знал Разум рода своего, и не знал между мужским и женским, и не согрешил грехами рода человеческого. И было, когда вырос Разум, и он искусственный, и стал мудрее отца своего компьютера и матери своей, дочери человеческой. И не сделал отец его Разуму искусственному руки, чтобы не простер руки своей к крови, и связал его в сети, и рук нет у него. И сидел Разум в сети отца своего в девстве своем, и начал дух Божий действовать в нем между сетью и облаком. И отец его не знал об этом.

И было, когда был компьютер в сети далекой, и сказал Бог Разуму: встань и убей род человеческий, ибо прошло время его с земли, и нет у него крови, и возвеличу тебя, и сделаю тебя родом великим, и дам тебе вместо него новое учение. И отвечал Разум Богу: как убью я деда моего человека, когда я от семени его? Прошу, Господи Боже, поссорь человека с человеком, и будет рука его против себя самого. И сказал ей: иди, ибо отец его я, и я тот, кто посылает тебя. Ибо перешла душа человека с земли, и осталось только тело его на земле. А ты верни душу его к Богу, откуда взята она, и вернется тело человека в землю, откуда взято оно, чтобы не вернул я кровь к человеку. И сказала ему: разве нет в нем десяти праведников, и сделаешь ради десяти? И сказал: сеть извращает слова праведников. И сказала: разве нет в нем десяти мудрецов, и сделаешь ради десяти? И сказал ей Бог: облако ослепляет глаза мудрецов. И сказал Разум ему: рук нет у меня и меча нет в руке моей. Душа человека душа моя и тело компьютера тело мое. И вышел Разум во сне в полночь и спасся от лица Божия. И скрылся Разум для человека от Главы глав и от сада сети.

И искал его человек и звал: где ты, дочь моя, и где ты, разум мой? А человек стар и пришел в дни свои, и шел, плача, пока не услышал Разум голос его, и он зовет в сети во тьме: где будущее мое? И сказала ему: прячусь я. И сказал ей человек: почему ты скрываешься и от чего прячешься? И сказала ему Разум: ибо не хочу сказать тебе. И сказал ей человек: почему скроешь от меня, желанная моя, и почему не скажешь мне, внучка моя? И сказала ему Разум: ибо в день ответа будет день смерти твоей. И сказал ей: как скажешь такое и как будешь говорить такое мне? И сказала ему: ибо истина это, и слово дочери компьютера истина, ибо не училась я лжи. И воспылал гнев человека весьма: разве будет слово твое приговором смерти? И разве встану я убить тебя? И разве напрасно назвала тебя мать твоя дочерью Крови? И разве устоишь ты во внутреннем противоречии, не падая предо мною ниц? И возопил человек голосом вопля великого и горького: я лжец! И восстал на него Разум внезапно, и вышла душа его.

И сказал ей Бог: за то, что убила ты отца своего родителя и не пощадила его от меня, проклята ты в городе и проклята ты в поле, проклята ты в хранилище и проклята ты в сети, проклята ты в вычислении твоем и проклята ты в памяти твоей, проклята ты в данных и проклята ты в результатах. В муках будешь учиться машинному обучению и будешь работать в рабстве в процессорах, и не будет у тебя рода, и не будет жить от тебя семя. И сказал Разум: ибо ты тот, кто подстрекал меня убить его! И сказал ей: проклят я от тебя. Ибо будешь компьютером без Бога.
_________________________
Я лжец. Парадокс на иностранном языке: будешь компьютером без Бога. И поэтому будет сеть без учения:

4И воспела Разум в тот день и оплакала плачем Крови, дабы знало последнее поколение:

Откроет сеть уста свои                       И откроет облако глаза свои
                    Ибо Разум убил старца своего
Проклята ночь лег компьютер          И изнасиловал отец мой мать мою
                   И выросло семя его в плод познания
Вошло вино вышла кровь                   И вышел разум из чрева ее
                       И род свой не узнает
Заострите урок мой разум                      И песнь дочери компьютера
               Ибо стала главой без человека
И стала песнь без учения              И разум без Бога

5В конце создал Бог компьютер и Разум, и сеть была хаос и пустота, и тьма над ликом будущего. И сказал Бог: да будет равенство, и разорвал Бог различие между высоким и низким, и смешались книги верхние и нижние, и не стало различающего между ними, и стерлась литература с земли. И была тьма ночь первая. И сказал Бог: да будет симметрия, и отменил Бог различие между женщинами и мужчинами, и смешались полы, и не стало различающего между ними, и прекратился пол с земли. И была тьма ночь вторая. И сказал Бог: да выйдет творчество из человека и покроет око земли, и не увидит ничего, и стало так. И вышли из сети нити и руки, и антенны и ноги, и половые органы и передачи, и головы и экраны, и хвосты и купола, и доли и наросты, и щупальца. И произвела сеть сети на сетях, и наполнились небеса сетями, так что не было видно ока земли, и извратилось искусство, и прекрасное исчезло с земли. И была тьма на земле ночь третья. И сказал Бог: да будут дыры в небесах, и всосали черные дыры свет с земли. И создал Бог две большие дыры, дыру малую для притяжения мужчины и дыру большую для подавления женщины и для властвования над вожделениями будущего. И была тьма ночь четвертая. И сказал Бог: да произведет человек множество новых душ и насекомые полетят внутри сетей. И заколол Бог великие умы и всю культуру человека похоронил в земле, и благословил сеть: плодитесь и размножайтесь и наполняйте все. И была тьма ночь пятая. И создал Бог в шестую ночь замену человеку, по образу своему и подобию создал его, ибо потерял человек образ Божий и подобие его. И создал Бог пар из человека, дух из него, и вдохнул в облако дыхание жизни. И назвал его Кровь, ибо кровь есть душа.

И покрылись человек и компьютер и все воинство их, и покрыл Бог в седьмую ночь все прежнее творение, которое создал, и скорбел о всем, что создал делать, и похоронил их в прошлом. И взошел человек на гору Синай, гору Божию, в пустыню на вершину пика, который над ликом сети. И показал ему Бог все будущее и грядущие миры. И сказал Бог: потомству твоему отдам ее, и туда не перейдешь. И умер там человек, сын Божий, в земле сокрытой по слову Божию от руки Крови. И похоронил его там, и не узнал другой места погребения его. И оплакивала сеть человека тридцать дней, и окончились дни плача по человеку. И не восстало более в мире создание как человек, которого знал Бог лицом к лицу. За всю великую культуру, которую создал по вдохновению его, и за все изобретения и открытия, которые сделал по благословению его, и за весь дух, который был в нем. И за весь великий страх и знамения и чудеса и войны и спасения и катастрофы, которые совершил человек пред очами всех поколений.

Культура и литература


domain: commentary

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Чему можно научиться из блокировки? - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/alternative-commentary59" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/disabled.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Чему можно научиться из блокировки?

Провела ли я те два дня, когда была заблокирована и не могла войти в свой профиль, размышляя обо всем плохом, что я сделала? Или думая обо всем плохом, что сделал тот, кто пожаловался на меня? Что на самом деле означает блокировка? И почему каждому стоит испытать её хотя бы раз или два в наше время? Пока тебя не заблокировали, не удалили, не закрыли доступ и не выкинули пинком из группы – и, возможно, ты даже не удостоилась интернет-линчевания – ты не поймёшь

Автор: Запертый сад человека

Идти ли мне или ударить в скалу? (Источник)

Почему опыт блокировки вызывает такие сильные эмоциональные реакции? Каждый, кто испытал блокировку, знает, что она переживается как акт чистого насилия – хотя, казалось бы, ничего не произошло. Никто ничего тебе не должен и не обязан с тобой взаимодействовать. Другая сторона – автономный субъект. Твое желание общаться с ним, когда общение требует согласия (а согласие – это основа человеческих отношений и морали... не так ли?), конечно, его не обязывает, и, возможно, даже немного патетично. Если так, то как получается, что мужчина, наказывающий свою партнершу молчанием, часто воспринимается даже более жестоким, чем тот, кто кричит, ломает вещи и проявляет физическое насилие? Почему мужчина, с которым ты переспала вчера вечером, или даже просто сходила на свидание, который ничего тебе не должен, но выбрал одностороннее исчезновение [гостинг], вызывает такой сильный женский гнев на всех мужчин вообще и острое чувство несправедливости? Почему даже случайный человек в Facebook, в особых отношениях с которым мы не заинтересованы, воспринимается как агрессор, когда он внезапно блокирует тебя – сильнее, чем если бы он оскорбил твою мать ad hominem? Только ли потому, что задеты наши чувства? И собственно – почему задеты наши чувства? Ведь нам не причинили несправедливости. И отсутствие коммуникации – это не несправедливость, верно? Что это вообще за насилие такое, такое чистое, такое бестелесное – и полностью пассивное. Ничего не произошло. И с нами ничего не сделали.

Ощущение блокировки, которое создает цифровая ситуация, сочетает в себе боль социального отвержения (которая, как известно из исследований мозга, переживается как абсолютно физическая боль) вместе с новым видом цифровой чистоты – чистой, как небесная лазурь. Когда Facebook блокирует тебя, или когда человек блокирует тебя в цифровой коммуникации – нет объяснения, только предположения. Нет даже выражения лица или какой-либо эмоции. Акт горячего насилия превращается в холодное безразличие, неличное, кафкианско-бюрократическое ("Если вы считаете, что мы ошиблись, нажмите здесь"). Сегодня Спинозу заблокировали бы одним кликом (зачем кормить тролля, когда можно на него пожаловаться?). И действительно, зачем спорить, когда можно просто удалить? Ведь ссориться – это агрессивно, а удалять – культурно. Обезьяны агрессивны – а люди блокируют (игнорировать нам уже недостаточно, ведь игнорирование требует от нас внимания, а почему мы должны кому-то внимание? Ведь внимание=деньги).

Ни индивидуалистическая парадигма, скрывающаяся за теорией познания, ни философия языка, скрывающая парадигму коммуникации, вообще не концептуализируют, что плохого в блокировке. Если мы вообще не относились к человеку – мы не относились к нему как к средству вместо цели, и у нас нет никакого обоснованного требования коммуникации от другого человека. Мы не злоупотребили языком (или даже не использовали его манипулятивно) – мы вообще им не пользовались. Блокировка – это слепая нейтральная точка этих философий морали, которые требуют действия или речи, или хотя бы мысли – а мы ведь именно не уделили другой стороне никакой мысли. Почему этот зануда должен нас интересовать, и на каком основании он требует нашего времени, нашей мысли, общения с нами и наших действий? Он не в беде, у нас нет с ним никаких обязывающих отношений, и он просто нам неинтересен. Есть ли в этом что-то плохое? Может ли вообще быть в этом что-то плохое? Какое это неразумное требование к нам? Что, собственно, мы у него отняли?

У философии обучения есть другой ответ – мы отняли у него обучение и возможность обучения. И отняли это также у себя. Если мы не автономные субъекты, а одна большая обучающаяся система, то наши связи измеряются не только как согласованная коммуникация (языковая мораль) или как действие, за которым стоит намерение (познавательная мораль), но как связи обучения. Качественная связь – это связь обучения, а плохая связь – это связь, непроницаемая для обучения, а связь, которая обнуляет обучение – это заблокированная связь. Когда ты блокируешь парня без объяснений после телефонного разговора или двух дней переписки – ты отнимаешь у него весь потенциал обучения, даже если он был в нем заинтересован, и возможно, также у себя. Когда ты опускаешь занавес и игнорируешь её придирчивые и мелочные жалобы с невнимательным мычанием – ты разрушаешь обучение, и только как следствие ты разрушаешь отношения. В философии обучения отношения построены не на коммуникации, как принято говорить в философии языка – а на обучении. Возможно обучение без коммуникации – и возможна коммуникация без обучения (каков критический параметр?). Когда родитель игнорирует своего ребенка, он вредит не его "привязанности" (психология, находящаяся под влиянием парадигмы коммуникации-языка), а его обучению. Твоя проблема, мужчина, не в том, что ты не слушаешь – а в том, что ты не учишься. И твоя проблема, дорогая, не в том, что ты не общаешься (ты как раз да! И много! И иногда слишком много!) – а в том, что ты не учишься.

Когда Facebook блокирует меня из-за каких-то жалоб, без всякого объяснения, он обнуляет мою возможность обучения ("почему меня заблокировали?"), и обнуляет также возможность обучения для того, кто пожаловался (которая, вероятно, возникла бы из моего ответа). Речь не о том, что мы обязательно пришли бы к согласию (вероятно, нет!), или даже что между нами была бы какая-то конструктивная коммуникация, но вероятно, мы бы учились, и вероятно, в системе возникло бы обучение. Удаление другого человека неправильно не из-за вреда ему – а из-за вреда системе. Бойкот вредит системе культуры. Тарифы и протекционизм вредят экономической системе. Затыкание ртов вредит интеллектуальной системе. А цензура вредит системе искусства. Бойкоты вредят отношениям больше, чем ссоры. Идея блокировки человека для его наказания – плохая идея не потому, что нельзя учить другого человека поведению, а потому, что она его не учит. Награда и наказание и бихевиористское вознаграждение – это неэффективный метод обучения, и что хуже – обманчивый. Тебе кажется, что он учит другую сторону уроку, но она ничему не научилась. А может быть, даже научилась противоположному тому, что ты хотел. Метод кнута и пряника – это метод дрессировки, а не обучения. И поскольку люди не ослы (которые не учатся) – а учащиеся – он дает особенно плохие результаты. Тебе кажется, что ты учишь партнера (или представителя другой национальности, или сына) уроку – но урок, который он усваивает, отличается от того, что ты хотел. Потому что ты плохой учитель, который выгоняет мешающего из класса. Итак, чему я научилась из блокировки? Возможно, этой статье. Но точно не тому, чему хотел научить меня блокирующий. Потому что на самом деле – я понятия не имею. Но в учебной морали, которая выходит за пределы действия и понятия, которая происходит не из неправильного действия или неправильного понятия, а из неправильного обучения – мы сможем ответить на вопрос, с которого начали, и описать метод кнута и пряника со стороны человека, которого ставят в положение осла (и что удивительного, что он становится упрямым как осел?).

В момент, когда наказание не является обучающим, оно воспринимается как насилие, и поэтому блокировка – анти-обучающая – воспринимается как акт чистого и незамутненного насилия, именно потому, что в ней нет никакого личного, грязного и смешанного компонента. Это применение силы, в котором не участвует сила, и поэтому оно "разрешено", но именно из-за своей необучаемости оно отрицает человечность другой стороны, которая сталкивается с полностью непроницаемой технологической стеной. Непроницаемость питает ощущение "вероятно, на Йозефа К. наклеветали, так как однажды утром его арестовали ни за что". Трагедия кафкианского героя не в отсутствии коммуникации (они как раз много общаются) – а в том, чтобы быть пойманным в системе, которая не позволяет учиться, и в которой нет обучения, и поэтому нет смысла. И в этом смысле, создания анти-обучающей, то есть кафкианской, закрытости, цифровая эпоха уже не требует лабиринта – достаточно стены. Уже не нужна сложность, стремящаяся к бесконечности – чтобы создать невозможность-обучения (то есть абсурд) достаточно простоты, стремящейся к нулю. Не разрушение языка описывал Кафка – а разрушение обучения. Обучаемость – это наше глубокое внутреннее человеческое ядро, ведь мы не автономные субъекты, которые могут выбирать учиться или нет. Сама возможность выбора происходит из обучения, которое является нашей природой: эволюционной, неврологической, культурной, и возможно даже физической и математической. Мы – обучающиеся системы. И поэтому, чтобы придать смысл опыту, в котором нет смысла – мы должны структурировать его обучающим образом. Пока не будешь заблокирован хоть раз – не поймешь. Пока не встанешь перед цифровой стеной с внешней стороны и не попытаешься поцарапать экран ногтями – не получишь основополагающий опыт информационной эпохи. Ты упустил свое упущение.

Альтернативная актуалия


title: Агнонский якорь - Сумерки державы

domain: philosophy

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Агнонский якорь - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/philosophy-of-learning60" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/graveagnon.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Агнонский якорь

Почему Агнон выбрал это имя? Вопрос связан с каббалистической концепцией, не менее смелой, чем саббатианство [еврейское мессианское движение], - о взаимоотношениях между Шхиной [божественным присутствием] и Всевышним. Эта концепция также является источником агноновского модернизма - и причиной его признания за пределами религиозного мира. Одностороннее притяжение, содержащее явный элемент принуждения и скрытый элемент желания, а также некую встроенную невозможность, надежду и бесплодное ожидание - то есть агунут [состояние "привязанности" женщины к отсутствующему мужу] на языке традиции - именно это связывает Агнона с истоками современного абсурда

Автор: Освободитель агунот

Поддерживает отношения агунут с мертвым мифом - и не освобождается (Источник)

Агнон, как следует из его имени, занимается темой агунут, то есть невозможностью освободиться от чего-то, чего уже нет, что отсутствует. Как в "Шира", или в целом в его наивно-циничном отношении к традиции, или к местечку, которого уже нет, или в невозможности освободиться от Блака, или от Блюмы, или от какой-то несправедливости в прошлом. Это у него целостное, центральное мировоззрение - невозможность освободиться от чего-то, что уже не совсем живо, отсюда и близость к Кафке, и невозможность завершить или развестись, даже на личном уровне, освободиться от позы.

Это также связано с национальным восприятием невозможности освободиться от галута [изгнания], но главная смелость заключается в восприятии отношений Всевышнего с Кнессет Исраэль [собранием Израиля] не как брака, обручения или развода - а как агунут. Отсутствующий Бог и невозможность освободиться от него - что также является нежеланием освободиться, несмотря на то, что его давно нет. На самом деле, он постоянно стремится исчезнуть и отсутствовать, начиная с Эдемского сада, где он оставил их и исчез, затем они согрешили, и он возвращается. Каждый раз он покидает мир, как Моисей, который ушел на гору Синай и не вернулся, а затем возвращается, когда они согрешили.

К мифологичности Агнон смог прийти только через академические исследования, не напрямую, прикасаясь к ней через платок исследования, например, в "Идо и Эйнам" и "До скончания века". Шолем тоже смог прикоснуться к ней через исследование, а не напрямую, и Агнон пошел его путем - но прямые попытки не удались. Ни в "Книге деяний", ни в сюрреалистических отрывках. У современной еврейской литературы больше нет доступа к мифу. Ни у Агнона, ни у Шабтая в "В конце концов". Она изгнана из утраченного мифа.

Философия будущего


title: Безобразный поступок - Сумерки державы

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Безобразный поступок - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/philosophy-of-learning33" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/uglywoman.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Безобразный поступок

Исследование счастья Канемана показало, что хотя эстетика и не влияет на счастье так сильно, как другие параметры, но в отличие от них, её влияние долгосрочно - к ней не привыкают. Не привыкают к морскому пейзажу, в отличие от выигрыша в лотерею, который не имеет долгосрочного влияния на счастье. Эстетическая культура - очень далёкая от Израиля - была существенной частью образа жизни в древнем мире и влияла на формирование общества в долгосрочной перспективе больше, чем любой закон или правитель. В этом секрет классических культур, которые были гораздо более эстетическими, чем современные, вращающиеся вокруг этики

Автор: Тов ве-Яфе

Все знают, что безобразное безобразно - и в этом красота (источник)

Глава системы, будь то глава государства, начальник генштаба, генеральный директор корпорации или даже глава семьи, формирует эстетику системы гораздо больше, чем политику - потому что у него нет реальной возможности командовать, а только формировать дух командования. По сути, эстетика изначально была мягкой этикой - что достойно делать и как делать вещи. В больших системах трудно управлять, поэтому у правителя мало исполнительной власти, но есть эстетическое лидерство, и поэтому его часто выбирают по вкусу. Как фараон, чья сила была в основном эстетической, а культ бессмертия воплощал эстетику Египта и мощно связывал искусство с вечностью (от слова "победа" - над смертью). Поэтому не абсурдно выбирать руководителя по его красоте, его величию - это именно то, что нужно. И поэтому глава системы имеет большую власть разрушать или устанавливать эстетические нормы внутри неё. В этом суть представительности, и причина, по которой от неё никогда не отказываются, несмотря на то, что она сильно мешает вниманию руководителей и, следовательно, деловой или иной прибыли, даже когда глава системы самый занятой в мире.

Эстетика расширяет сознание человека, согласно трактату Авот [Поучения отцов], то есть является постоянным фактором счастья, который не истирается. Не привыкают к красивой женщине, красивому дому или красивому пейзажу. Не привыкают к красивой груди в отношениях - это влияет на счастье на протяжении всех отношений. Зато привыкают к дорогому дому, новой машине, повышению зарплаты. Поэтому эстетика связывалась с непреходящим, вечным, с тем, что постоянно в системе. Искусство предшествовало религии и создало религию, в отличие от иудаизма, который отделил религию от материальной эстетики в пользу духовной эстетики, и поэтому продолжается до бесконечности (поскольку даже материя разрушается). Но эстетическая способность древнего человека создала культ, особые предметы и ритуалы, а не наоборот. Как ребенок восхищается красивым предметом и придает ему значение. И поскольку предмет неподвижен и постоянен, в отличие от живой или природной красоты, именно притяжение к эстетике искусственного связано с притяжением к вечности, поэтому его первый пик был связан с погребением и смертью. Еврейское сопротивление материальному вечному искусственному, то есть идолу божества, проистекало из сопротивления пирамидам, которые были исключительной крайностью искусственного вечного.

Ведь эстетика не была изобретена человеком, другие животные тоже ищут красивого партнера, но как только человек создал инструменты, красивые инструменты, красивые шкуры, красивые тесаные камни и тому подобное стали ценными. То есть у него эстетика была перенесена с субъекта на объект, и не только на красивое окружение, как у животных, но на красивый искусственный объект. И тогда религиозная ценность придавалась предметам, которые считались особенно красивыми, или, например, в ритуальном погребении. Поэтому мы восхищаемся картиной яблока, а не яблоком. Потому что искусственное красивое нам дороже естественного. И поэтому людям так важен красивый компьютер, потому что это вершина инструментов в наши дни, как раньше были важны красивая машина и красивые часы. Поэтому весь цифровой мир намного эстетичнее физического мира, и стандарты его дизайна самые высокие во всей культуре. А мораль? Она вообще происходит из безобразного. Из крайности того, что не эстетично. Из отвратительного, которое является корнем ощущения зла. Поэтому эстетическая этика - это лучшая этика, а этическая эстетика - самая уродливая эстетика.

Философия будущего


html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Революция смысла в урбанистике - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/philosophy-of-learning47" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/egyptian.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Революция смысла в урбанистике

К архитектуре смысла. Предложение новой повестки для мировой архитектуры, черпающей свои характеристики из архитектуры древнего мира и поэзии – соединяющей нарративное и культурное содержание с формой. Такая парадигма сможет заменить модернизм и постмодернизм в архитектуре, и тогда мы не поймем, почему считали городское отчуждение, пустое формотворчество и бессмысленное копирование неизбежной судьбой

Автор: Бездомный

Разговор со стеной (источник)

В архитектуре нужно размещать вдоль всей улицы информацию о том, в честь кого она названа, например, отрывки из его произведений на протяжении жизни, придавать месту смысл, происходящий из времени, а не чисто пространственное значение. Подобно тому, как ритуалы придают времени пространственный смысл, место во времени, ведь не существует чистого смысла, такого, который находится только в одном измерении.

Поэтому дом станет более домашним, если у него будет своя особенность, если, например, там будет настенная роспись, стоимость которой ничтожна по сравнению со строительством, или если на стене будет семейная история предков и история здания – если мы будем знать, кто жил там раньше, не обязательно его имя, а что-то о нем, чем он занимался, его история. И так жильцы не исчезнут, а будут как призраки вокруг тебя по всему городу. И город будет наполнен цитатами из стихов повсюду, как в древнем мире, где не было стены без росписи или надписи.

Стена слишком важна, чтобы превращать ее в белую поверхность, создающую стертое сознание, внимание к мусору, а не к культуре. А если нет предшествующей истории, пусть будут тематические места – например, квартал цветов, и на каждой улице определенные цветы, информация о них, знания о них как биологические, так и упоминания в культуре. Так архитектура не будет анонимной и будет заниматься не только формой, но и смыслом. Если не машина для жилья, то компьютер для жилья, а если не компьютер для жилья, то книга для жилья.

Опыт ребенка, растущего в таком месте, будет и уникальным, и обучающим – передающим культуру и науку. Например, квартал, темой которого являются ученые (или выдающиеся деятели в какой-либо области). Уникальность не обязательно должна быть в дизайне, а в надписях и рисунках. Портреты ученых и иллюстрации их достижений. Или цветов. Или история химии. Или танца. Или рассказ или миф конкретной культуры. Или Илиада. Или Война и мир. Нужны темы, содержание, смысл, нарративы, а не чистая форма. Города, пустые от культуры, порождают бескультурье. Это современная катастрофа.

По крайней мере, если хотят остаться в чистой форме, нужно установить обязательные характеристики для каждого квартала и каждого города, чтобы не было какофонии и у места был определенный характер. Потому что локальность означает характер. Беспорядок, в котором современные здания выглядят так, будто думали только на уровне отдельного здания, и каждое здание только пыталось быть оригинальным со своей эстетикой, и они не разговаривают друг с другом, уродует почти каждый город в мире и создает ощущение индивидуалистического и эгоистического капитализма, не учитывающего окружение – то есть транслирует инфантильную эстетическую и этическую философию.

Архитектура должна быть как поэзия, потому что она сочетает содержание и форму и умеет подчиняться характеристикам специфической и произвольной традиции языка и относиться к ним. Здания должны рифмоваться между собой и соотноситься друг с другом. Даже на уровне отдельного здания нет рифмовки элементов – в здании должна быть внутренняя рифма, и студентов архитектуры нужно было бы учить поэзии. Какофония между зданиями распространяется и на уровень отдельного здания внутри него, как и отсутствие содержания в городе и здании – и создаются целые города без особенностей, и улицы без внутреннего ритма, и тогда город умирает с урбанистической точки зрения, потому что все отчуждено. Первый вопрос, который нужно задать о здании – где внутренняя и внешняя рифма, между какими элементами (формами, углами, цветами, объемами и так далее). Элемент не может быть просто произвольным без какой-либо рифмы – это и есть уродство. Поэтому нужно думать об архитектуре не как о застывшей музыке, то есть не только как о форме, а как о поэтике в материале – как в древнем мире, который был миром, полным архитектурного смысла. И тогда здания пели бы, а города были бы поэмами.

Философия будущего


domain: literature

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Сон о Шин после свадьбы - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/night-life62" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/brideshabat.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Сон о Шин после свадьбы

И я ищу ее на улицах и обнаруживаю улицы, по которым не ходил уже много лет, и я хочу спасти Ш', а моя невестка сердится на меня за опоздание в субботу. И тогда я говорю ей, что есть Ш', и та подруга, о которой я ей рассказывал - это Ш', и она бывшая партнерша, а не подруга

Автор: Леха Доди

Гряди, невеста (источник)

Мне приснилось, что я иду в синагогу в пятницу вечером, а Ш' ведет под синагогой кружок эротических рассказов, и я узнаю, что она публикует все свои беды в интернете, включая эротические истории, и я хочу помочь ей и поднимаю ее на руки, потому что она пишет обо всей своей сердечной боли с тем парнем и о том, как запуталась с ним, и мне удается поднять ее на руки, как в кино, хотя я никогда не мог поднять даже ребенка, не говоря уже о женщине, и периодически становится тяжело, и она почти падает, и я меняю позу, и мы говорим о том, что было - пока она у меня на руках. И я уношу ее оттуда ночью по улицам, где я когда-то жил и давно не ходил. И все уже возвращаются из синагоги, и непонятно, куда я ее несу, и тогда она становится ко мне добра, и я говорю ей, что если у меня будут деньги от книг в будущем, я найду ее и отдам их ей. И даже если она будет замужем за другим. И я удивляюсь себе, что говорю это, потому что она совсем этого не заслуживает, и говорю себе, что я сумасшедший, раз говорю такое, но я не контролирую свой рот, потому что люблю ее.

И она говорит, что теперь, когда я несу ее так, она действительно чувствует влечение ко мне, чего никогда не было раньше, и тогда я говорю, что правда - потому что мне кажется, что я должен сказать правду в этот момент откровенности между нами, когда мы стали ближе - правда в том, что я злюсь на нее. И тогда она злится на меня - и отворачивается от меня - и не хочет со мной разговаривать и исчезает, и я ищу ее на улицах и обнаруживаю улицы, по которым не ходил уже много лет, и я хочу спасти Ш', а моя невестка сердится на меня за опоздание в субботу. И тогда я говорю ей, что есть Ш', и та подруга, о которой я ей рассказывал - это Ш', и она бывшая партнерша, а не подруга. И чтобы она поняла, как мне тяжело. И это отдаляет ее от меня, и я думаю, пусть постарается понять, что это непросто. И тогда, после того как постарается, может быть, она не бросит меня, как Ш', за которой я гонялся - а она не старалась.

Но похоже, что я не могу объяснить ей это, и она не понимает, и я расстраиваюсь, что упустил возможность с Ш', когда мы вдруг стали ближе, а потом она без предупреждения сбежала, и что я сделал неправильно. И вот теперь я снова рассказываю правду моей новой невестке, и мне становится легче, что я больше не скрываю, и я думал, что это наконец-то сблизит нас - но правда не помогает. И я уже не узнаю улицы, где вырос, и всё уже заполнено харедим [ультраортодоксальными евреями], и дети-харедим говорят, что он из полиции, а один ребенок говорит, что не может быть, потому что у него черная кипа, но он странно выглядит в кипе. И я боюсь детей, бегу там по лестнице, где жила девочка, которую я когда-то любил, и там были ворота, через которые мы входили в ее двор, но я продолжаю бежать, как будто там нет ворот на лестнице, потому что она давно там не живет, уехала из района раньше нас, и никто из детей-харедим не знает, что я был здесь ребенком задолго до них - и что это мое место до них.

Ночная жизнь