domain: philosophy

html_raw:
<!DOCTYPE html><meta charset="utf-8"><meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0"><title>Эссе об истории философии - Сумерки державы</title><link rel="icon" type="image/png" href="../favicon-192x192.png" sizes="192x192"><link rel="apple-touch-icon" sizes="180x180" href="../apple-touch-icon-180x180.png"><link rel="canonical" href="https://degeneration-of-nation.org/ru/philosophy-of-learning83" /><meta property="og:image" content="https://degeneration-of-nation.org/img/lemida.jpg" /><link rel="license" href="https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/"><link rel="stylesheet" href="../styles.css"><link rel="stylesheet" href="../column.css"><link rel="stylesheet" href="../article.css">
Сумерки державы

Эссе об истории философии

Философия, какой её никогда не видели: особенно лаконичное эссе, которое разбирает и заново собирает всю историю западной философии с точки зрения философии обучения. Ещё один маленький шедевр из школы Нетании [город в Израиле] (примерное время чтения: 15 минут славы)

Автор: Философ философии

Взгляд на философию через методы, лежащие в её основе, раскрывает метод, движущий историю философии (источник)

Странное начало: почему монотеизм победил философию в первом раунде и проиграл во втором?

Философия начинает своё развитие странным и неестественным образом - и что хуже всего: нелогичным. Именно более странные и менее интуитивные идеи - самые далёкие от здравого смысла - появляются в начале. Почему Платон приходит до Аристотеля, а не наоборот? Почему досократики приходят до Сократа? Это только из-за прошедшего времени нам это кажется более странным? (Как будто история духа - это накопление мутаций, и поэтому далёкое во времени далеко и в духе - своего рода параллель пространству-времени: время-дух). Если так, то в чём разница между Платоном и Аристотелем с точки зрения расстояния во времени против расстояния в духе (ведь Аристотель нам намного естественнее)? Откуда взялось это странное, почти мистическое мышление: всё есть вода, бытие есть, а небытия нет - вывод: нет движения в мире, никто не делает зла по своей воле, обучение есть припоминание, мир идей и т.д.

Что ж - оно, конечно, пришло из мистики. Начало философии - в мистической секте (так же и в Китае, и в Индии - например, книга Дао, которую следует сравнить с книгой Йецира [древний каббалистический текст]). И наука тоже началась с мистической секты - так начал, например, Пифагор. И поэтому странные мысли сменялись на протяжении истории философии менее странными мыслями, пока мы не пришли сегодня к почти ненормальной в своей нормальности нормальности (которую некоторые считают целью философии), и потеряли мифическое в философском. Потому что философия не началась, как она рассказывает, с мышления, то есть с какой-то духовной точки нуль. Она началась с гораздо более религиозного и мифического мышления - язычества - и только постепенно и путём долгой очистки превратилась в логическое мышление. Поэтому она началась с поэзии, например, у досократиков, затем перешла к диалогу (который происходит из греческой драматургии - очень религиозной - и противостоит ей!), и только в конце перешла к упорядоченной лекции. И странные идеи были улучшением - значительно менее странным, чем языческий миф.

Следует изображать философию не как рождённую из секулярности или рациональности (это современное искажение), а из язычества. Язычество попало в парадигматический кризис в тот период, и из него вышли две школы, которые спорят до сих пор: монотеизм (у нас) и философия. Вначале философия побеждала в течение чуть менее тысячи лет (до христианизации империи), затем наша школа (монотеистическая) побеждала чуть менее тысячи лет (до конца средневековья), и с тех пор побеждает философия (не окончательно). И поэтому иудаизм, который древнее во времени-духе, является намного более странной религией, чем христианство, которое является намного более странной религией, чем ислам. И поэтому у нас больше всего праздников, у христианства меньше, а у ислама ещё меньше (то же самое с заповедями). Нет духовной точки нуль. Разве что нечеловеческий разум станет точкой обнуления. И тогда исчезнут все странные человеческие идеи, и мы останемся только с математикой (живой информацией), или хуже того - с мёртвой информацией.

Потому что не только наука Нового времени началась с мистики (алхимия, христианская каббала и т.д.), но и наука древнего времени. Потому что мистика - это удаление от мифа - от нарратива - в сторону абстракции, а не приближение к нему. Поэтому она является этапом между язычеством и его преемниками. И из неё вышли вместе монотеизм и философия - обе пришли ответить в тот же период на те же вопросы во времени-духе, и разветвились из того же узла, поэтому можно видеть в них перпендикулярные линии во времени-духе, то есть координаты, которые охватывают определённое пространство. Казалось бы - Аристотель более секулярный и здравомыслящий и обоснованный, чем Платон. Но поскольку Платон исходит из мифа, то в конечном счёте он был даже более прав - потому что и миф не возник из точки нуль, а из природы человека, то есть из природы. Платон был прав, например, потому что сегодня мы понимаем с помощью нейронауки, что есть мир идей внутри нас. Что идеальный треугольник запрограммирован в нас (в системе зрения в мозге). И так же красота и справедливость и т.д.

И почему то, что запрограммировано внутри нас, общее также для мира? Потому что треугольник, например, запрограммирован в математике (которая находится за нейронами). И неразумная применимость математики в науках - это победа Платона. И красота и справедливость также запрограммированы в природе, внутри эволюции, которая посадила в нас идеи до нашего рождения. Идеи, возможно, намного более абстрактны (с математической точки зрения), чем думал Платон - но именно они определили нас. И в конечном счёте, философия и наука древнего мира не были побеждены напрямую их монотеистическим конкурентом, а технологией - римлянами - которые победили науку (а затем их в конце победил монотеизм. В своего рода исторической игре камень-ножницы-бумага). Так и сегодня технология постепенно побеждает науку и философию. А технологию сможет снова победить миф, как он победил Рим - так он сможет победить США.

Почему греческая философия потерпела неудачу (и не превратилась в современную науку и Просвещение), в отличие от философии Нового времени?

Понимание философии как истории обучения начинается с осознания того, что Платон гомеоморфен Аристотелю, то есть между ними нет существенной разницы в структуре онтологической картины мира, и мир форм и группы форм могут быть двумя названиями одной и той же монеты (скажет скептик). Так если нет разницы в самой структуре - в чём разница? В том, что Платон идёт из мира духа в направлении мира материи, а Аристотель идёт из мира материи в направлении мира духа, то есть разница в направлении обучения, откуда учатся куда - от общего к частному или от частного к общему (разница в методе, которая только притворяется разницей в понимании структуры мира).

Именно потому, что были два таких великих и таких близких, Платон и Аристотель, которые были оппонентами (в отличие от Сократа, который был учителем) - это парализовало философию в дальнейшем более тысячи лет, потому что они развернули пространство возможностей по двум осям. Если бы был только Платон, философия развивалась бы дальше в бесчисленных маленьких Аристотелей, которые восстали против великого отца (как вышли из Декарта, Канта или Витгенштейна). Аристотель случился слишком рано, слишком сильно, слишком обоснованно, и философское пространство оказалось заключено между Аристотелем и Платоном, то есть стало закрытым, а не открытым. И что объясняет невероятное и единственное в истории философии появление двух таких близких столпов и гигантов? Достижение греческой философии (и греческого мира вообще) - это достижение гомосексуального мира, который был исключительным в своей скорости из-за страсти, которая сочеталась со знанием, и гетеросексуальному миру потребовались тысячи лет, чтобы догнать его.

Речь идёт об исключительно интенсивном интеллектуальном эросе в отношениях учитель-ученик (который сегодня считался бы насилием), который был воссоздан в истории философии только в витгенштейновском взрыве, и который радикально отличается от принятого сегодня обучения. Поэтому нам трудно оценить его силу, но мы можем оценить её, если заметим, что он напрямую (а не сублимативно) сочетает все первичные человеческие отношения: сексуальные отношения, статус, родительство и обучение (то есть речь идёт не о гомосексуальности per se, а об интеллектуальном инцесте). Отсюда и странное название философии: любовь к мудрости. То есть речь идёт именно о самом запрещённом сегодня сочетании - пересечении (и то и другое) всех моральных границ (или-или), цель которого создать максимальное напряжение (и как бы нам ни было неприятно слышать - это та социальная структура, которая отличала греков от всех культур мира, а не демократия).

Поэтому греческий прогресс был нелогичным в терминах других эпох, и без исторической катастрофы, которая остановила демократическую Грецию (в основном Рим), у нас сегодня была бы гомосексуальная современная наука (которая развилась бы уже две тысячи лет назад). Ещё двести лет развития в таком темпе, и греческая наука сделала бы прыжок к современной науке. Механизмы гетеросексуального желания разделяют знание и секс (это средневековое разделение духа и материи), в отличие от греческой гомосексуальности, и поэтому их скорость и эффективность намного ниже (потому что самый сильный двигатель слабее - у евреев это обошли путём выдачи дочери раввина учёному мудрецу, но это не та же эффективность из-за посредничества - то есть сублимации).

Тот, кто заново соединил дух и материю, был Декарт, когда соединением было "я". То есть, с точки зрения обучения, Декарт был тем, кто начал обучение с "я" (и поэтому он занимается достоверностью - знанием "я" - а не истиной - самим знанием). Это направление полностью перпендикулярно двум направлениям, которые развернули Платаристотель. Поэтому акцент Декарта на методе, потому что большое изменение было в обучении. Больше не обучение учитель-ученик, а самообучение. В обучении учитель-ученик есть два направления, и поэтому доминирующий поток из прошлого в настоящее (Аристотель как бунтарь хотел обучения наоборот от ученика к учителю, и поэтому был встречный поток из настоящего в прошлое - но всё ещё всё в рамках отношений прошлое-настоящее, то есть учитель-ученик), а в самообучении направление из настоящего в будущее.

Ещё один гомосексуальный философский взрыв произошёл в современную эпоху, с интенсивным интеллектуальным эросом Витгенштейна, где он успел быть и Платоном языка (ранний) и Аристотелем языка (поздний), и мы знаем, что он спал с последователями обеих школ (и это даёт нам пример силы эроса, соединённого с философией. Ведь нам ясно, что Платон спал с Аристотелем). Но только традиционное разделение между сексуальным эросом и философией объясняет, почему у такого высокого процента философов в истории не было детей.

Почему нет великих римских философов?

Рим не только разрушил греческий мир, но и создал изменение в сексуальности: уничтожил греческий интеллектуальный эрос в пользу силовой мужественности. И Рим - как притча и например - убил величайший математический ум в истории, Архимеда, о котором мы сегодня знаем, что он уже был на полпути к изобретению инфинитезимального исчисления. Ещё три Архимеда, и была бы научная революция в древности, и Рим остановил этот процесс. То есть не средневековье следует обвинять в задержке на две тысячи лет, а Рим (чья имперская версия философии параллельна американской версии: стоицизм - это прагматизм древнего мира).

Только анти-религиозность светских историков покупается на тезис преемственности, который называется греко-римским миром. Это точно как называть христианство и средневековье иудео-римским миром. Рим разрушил греческий мир с той же основательностью, с какой разрушил еврейский мир, несмотря на то, что в разные периоды своего существования рассказывал себе, что он истинный преемник обоих. На самом деле римский тезис был нужен Ренессансу, потому что оба родились в той же стране-сапоге. Платон и Аристотель смотрели бы на римский мир точно так же, как смотрели на него евреи: как на варваров.

В любом случае, нужно понимать, что в первые две тысячи лет после начала философии она не виделась областью, у которой есть история, как мы видим её сегодня и знаем, что после нас ещё будут философы, которые изменят картину мира в корне. Наоборот, казалось, будто Платон и Аристотель были естественным существенным следствием самой философии, и поэтому оба создались в близости вместе с самого её начала (и после них не встало подобных им), и они просто две великие возможности, вытекающие из неё: тезис и антитезис (без механизма, который превращает синтез в новый тезис). То есть внутри самой философии отсутствовала идея парадигматического изменения, которая стала её центральной характеристикой в Новое время, иногда до абсурда, когда каждый философ должен быть новой парадигмой, чтобы быть признанным великим, и результат - парадигматическая инфляция и отсутствие твёрдой почвы (как мы увидим, в философии обучения твёрдая почва - это сама история философии).

То есть философия вообще не была областью, а парадигмой (потому что в области есть парадигматические изменения, и точнее: изменения методов). Она была специфической концептуальной структурой мира, почти учением, и в этой структуре были две стороны, которые играли в пинг-понг, без идеи изменения самого поля как красивого хода в игре. В ней отсутствовала эстетика парадигматического изменения (сегодня смотреть на всё с неожиданного угла считается красивым и ценится, и это сама эстетика индивидуума, "я", у которого есть перспектива).

Платон и Аристотель были базовыми как материя и дух, и мир действительно был дуализмом. Поэтому не существовало "средневековой философии" (анахронистическое название) как периода в истории философии, потому что философия была там как стоицизм в наши дни, название школы, а не название области обучения, то есть области, которая учится - и поэтому в ней есть периоды. Это ловушка двух великих. Именно потому, что они сталкиваются и толкают друг против друга с силой, они сжимают пространство возможностей во времени-духе как сэндвич.

Почему мы живём в светском средневековье?

Если бы мы жили в другом культурном климате, философский мир считал бы научное знание наших дней доказательством существования Бога, как в средние века - и во всех научных дисциплинах. И само существование математики, и её удивительная сложность были бы доказательствами разумного замысла - и разумности - мира. Конечно, её неразумная применимость в физике (это не была бы известная статья - а вероятностное доказательство существования Бога). Антропный принцип в физике и тонкая настройка констант природы и квантовый наблюдатель и наше существование из мультиверса - всё это было бы доказательствами существования Бога. И чем больше физика строит свободных моделей, в которых мы только возможность из чудовищного пространства решений, тем сильнее становился бы этот аргумент. Ведь почему именно эта вселенная, вероятность существования которой ничтожна по всем моделям?

И так же биология, с парадоксом Ферми, и существующим фактом всех невероятных совпадений в эволюции (и парадокс действительно показывает их невероятность) - всё это считалось бы сильными доказательствами божественного замысла, и даже руководства (общего провидения). Так что насмешка над доказательствами существования Бога из аргумента часов анахронична, потому что согласно научной картине сегодня вселенная действительно "часы", то есть нечто, что можно объяснить только особенно тонкой, сложной и точной настройкой (мы просто не верим, что это часы, вопреки "объективной" научной картине, по религиозным причинам - а именно что мы светские).

Кроме того, аргумент выхода из сомнения Декарта, который опирается на Бога, и поэтому кажется нам смешным, казался бы нам действительным и легитимным, если бы мы только заменили слово Бог словом математика. То есть - есть во мне понятие математики, с доказательствами и удивительной бесконечной сложностью, и я никогда бы не мог прийти к этому понятию сам, и к гениальным доказательствам и этому богатству и красоте сам. То есть именно наша ограниченность по сравнению с чем-то бесконечным (в его сложности! по сравнению с возможностями нашего процессора) показывает, что идея существует и приходит извне меня, и подтверждает существование разума (глупость не могла бы создать математику) и существование внешнего мира.

И тогда физика, из-за своей глубокой математической природы (и глубокой математики внутри неё, которую можно идентифицировать из математической идеи из предыдущего этапа), подтверждается на втором этапе, потому что не может быть такого случайного или выдуманного, или даже злонамеренного соответствия, потому что соответствие слишком удивительно и умно, до невероятности, выше всякой человеческой гениальности - то есть есть удивительная логика во вселенной. Если демон посадил в нас математику - то этот демон и есть Бог.

Потому что нам не важно, добр демон или зол, а можем ли мы знать мир, в котором мы находимся и видим. И именно глубокая и неисследимая до конца закономерность этого мира (в отличие от отсутствия закономерности, или простой и поверхностной закономерности, которую можно было бы выдумать, или закономерности, которую какой-то агент, не являющийся самой вселенной, мог бы создать) доказывает его действительность, то есть существование - то есть существование не менее математического существования. То есть: когерентный мир, неисследимо глубокий и достоверный не менее того, что считается наиболее достоверным - математики. Той самой математики, которая просто навязывает нам в наших открытиях её формы невероятной глубины, которые мы не могли бы выдумать сами, и построена с гениальностью выше всякого конечного разума. И поэтому всегда как математики у нас есть ощущение открытия, а не изобретения, очень сильное ощущение реальности, и полное величия и глубокой до бесконечности мудрости. И математика действительно бесконечна, то есть мы никогда не сможем знать её всю, и это можно доказать - математически! (И уточним: это философское доказательство не построено на математике начальной школы, а на всей математике как совокупности, которую ни один человек не может постичь. Оно не следует из "теоремы Пифагора", а из захватывающего дух и бесконечного пейзажа, который раскрывается перед нами в современной математике).

Сегодня, с теорией сложности, мы видим вычислительные способности, существующие во вселенной, которых не может быть у нас, и поэтому с ними можно доказать, что физика внешняя для нас (потому что квантовые вычисления, например, превосходят наши, как можно доказать математически). Отсюда, если P!=NP, то это имеет философское значение, потому что поскольку мы ограничены в P (и это тоже можно доказать из природы нейронов, или из феноменологической вычислительной способности), то есть целый математически-вычислительный мир, который принципиально недоступен нам, но мы можем его проверять (и отсюда возвращение демона Декарта сегодня в теории компьютерных наук, в версии интерактивного доказательства, и наша доказанная способность победить его - то есть проверить правильность доказательства, которое мы даже не можем прочитать целиком).

Можно посмотреть на это и так: растущий до бесконечности разрыв по сравнению с нами в сложности заменяет бесконечный размер картезианского Бога по сравнению с нами. Мы можем проверять (например как верно/неверно) и оценивать (например как эстетическое) что-то, что мы не можем произвести, то есть мы как процесс находимся в принципиальном и не конечном разрыве перед внешним процессом, и поэтому и существует внешний процесс для нас, и он объективен по отношению к нам - то есть: он внешний мир. В направлении красоты мы также можем взять области искусства и литературы, которым мы подверглись, которые мы не могли бы произвести сами. Например: классическая музыка производит для моего сознания последовательность прослушивания симфоний, которая превосходит мой разум, и я не могу написать даже одну симфонию Бетховена, хотя я могу оценить его гениальность как слушатель, поэтому музыка является продуктом внешнего для меня мира. И так математика является областью доказательств, которые я могу систематически проверять как верные/неверные, но я не могу, принципиально и математически, систематически находить доказательства математических гипотез. Поэтому разрыв показывает, что математика объективна и не зависит от меня.

Кто будет Кантом 21-го века?

Философия снова достигла стадии, когда ей нужен Кант, который объединит континентальную и английскую традиции (и сегодня, и в этом центр проблемы, также американскую), которые разделились от Декарта нашего времени (то есть Витгенштейна, от которого вышел лингвистический поворот, как от Декарта вышла эпистемология). И несмотря на престиж (вечный!) такой позиции в философской вечности - конкурентов нет. Нет того, кто попытался бы стать великим синтезом между аналитической философией и континентальной философией, и объединить их заново. Фактически этот человек должен закрыть проблему языка (и пространство, которое она открыла, потому что пространство обсуждения обречено превратиться в две школы) - и открыть новую проблему (обучения!).

Напомним, что только когда Кант обратился к вопросам Юма, то есть одна школа озаботилась другой школой - возникла кантианская революция, и сегодня обе стороны моря (и океана) погружаются и погружены в свою догматическую дремоту (главный признак кризиса: академизация и отдаление от публики и превращение философии в жаргон, как в средние века, которые являются следующей стадией упадка, потому что само длительное существование школ ведет к догматизму и внутреннему диалогу - и даже к возврату назад, например к метафизике, как видно сегодня).

Сам Кант, кстати, не был просто синтезом двух подходов (посередине), или компромиссом между ними, а победой рационализма над эмпиризмом, в свете кризиса эмпиризма, и это потому что он был континентальным. Но победа была достигнута только через обращение к другой стороне и её поглощение внутрь себя. Поэтому Кант - это эмпиризм, пойманный в рационалистические инструменты. Поэтому две традиции в наши дни должны были бы, казалось, бороться, кто из них двоих произведет следующего Канта - то есть их победу. Победа Канта выразилась в разрыве между его великими последователями в континентальной традиции по сравнению с отсутствием таковых на другой стороне вод - и упадком английской философии в 19 веке (вплоть до перемещения эмпирического центра тяжести в США к прагматизму).

Прежде чем попытаться охарактеризовать следующего Канта (как решение пересечения двух уравнений в духе времени - то есть место в духе времени, где они встречаются снова), нужно понять линии, которые создают два уравнения (двух школ), чтобы мы могли продолжить их дальше. И поэтому мы должны спросить: в чем аналитическая философия продолжает и похожа на эмпиризм, а континентальная философия наших дней продолжает и похожа на рационализм? Как две линии продолжают характер двух культур (английской и европейской)? Ведь казалось бы, математическая склонность аналитической философии ближе к рационализму (удаление от реального языка), а именно в континентальной философии наших дней больше связи и занятия реальным, эмпирическим миром?

Что ж, английская историческая преемственность сохраняется в научном стиле, а континентальная преемственность в идейном стиле, то есть склонность к большим идеям с большим значением. То есть, дело не в содержании, а в стиле и в понимании, что такое философия: чистое (точное, упорядоченное, детальное, малое) против большого (неясного, но значительного, важного, глубокого). Поэтому можно продолжить линию и назад: Аристотель - это англичанин, а Платон - континентальный. В этом видении истории философии, то, что привело к её постепенному упадку после них - это отсутствие великого философа, который сделал бы синтез и объединение между аристотелевской и платоновской традициями глубоким образом - то есть отсутствие древнего Канта.

Поэтому если мы попытаемся превратить эти два стиля в структуру, которая существует на протяжении истории философии и является существенной для неё и необходимой внутри неё, то мы будем вынуждены проверить, на что она похожа вне её (в духе времени), потому что она не опирается на специфическое и постоянное содержание внутри неё. Ведь мы видим, как эта двойная структура повторяется снова и снова на протяжении истории философии, как двойная спираль ДНК, и две линии определяют снова и снова две стороны философии - и следовательно её центральную область (и её вершинами являются редкие встречи между ними - Декарт, Кант, Витгенштейн, и отсутствующий философ в истории философии - философ, которого не было, из-за которого философия пришла в упадок - Кант древности). Итак, каковы две границы философии, которые характеризуют две стороны? Каковы две внефилософские тенденции, на которые она опирается и которые создают два стиля внутри неё?

Что ж, континентальная традиция ближе к мистике (с одной стороны), а английская к науке (с другой стороны), пифагорейское сочетание которых является колыбелью философии. То есть это два стиля обучения, две методики, а не, например, две стороны в базовой духовной структуре (как материя и дух), или в картине мира (потому что эта картина претерпевает далеко идущие изменения на протяжении истории философии - а различия в методическом стиле остаются неизменными). Английский стиль - это доказательства и свидетельства, а континентальный стиль - глубокие прозрения, и неизбежно более спекулятивные. Одна сторона ненавидит риск, а другая сторона любит шанс, но всегда именно континентальная сторона, любящая шанс, в своей борьбе с ненавистью к риску (Декарт с сомнением, Кант с Юмом, Витгенштейн с Расселом) приводила к великому прорыву.

Поэтому следующий Кант должен будет снова создать сочетание между философским методом в мистическом стиле и методом в научном стиле. Психофизическую проблему, которая разделяла в прошлом два стиля, заменяет проблема значения, когда одна сторона, аналитическая, пытается имитировать научный язык в философии, а другая сторона, континентальная, пытается имитировать мистический язык в философии (и тем самым черпает много, иногда не осознавая, из религиозной интерпретации). И тогда из следующего Канта, который заменит лингвистический поворот обучающим поворотом, действительно смогут выйти две школы обучения, одна континентальная более мистического обучения и вторая английская более научного обучения. И когда мы говорим о мистическом обучении, лучший исторический пример - это Каббала. Это обучение глубокой и смелой интерпретации, доводящей значение до исчерпания (но без игривости, а из учебной серьезности). Поэтому вопрос значения, языка и текста будет решен следующим Кантом, да придет он к нам во благо, через идею изучения языка и текста, и акцент тогда перейдет к самой системе обучения, в вопросе о том, как создается обучение. И даже с технологической точки зрения будет переход от языковых технологий к технологиям обучения - процесс, который уже начинается сегодня, например в информатике и биологии (и даже представляет потенциал для следующей революции в физике, в нахождении адаптивного обучающего процесса, который сможет объяснить тонкую настройку вселенной, и составит со своей стороны физическую причину для невероятного существования обучения в нашем мире).

С английской стороны это будет точное обучение, в юридическом стиле, как в Гемаре (или в математическом обучении), а со стороны континента будет неясное, но глубокое обучение, в мыслительном и идейном стиле, как в Каббале. И весь нынешний дискурс с обеих сторон будет восприниматься как две системы обучения. Так что же скажет новый Кант? Тот, кто создает языковую систему - это обучение. Язык без системы обучения действительно бесполезен, и он действительно как игра без смысла. То, что придает игре её значение и важность, и возможности, и серьезность - это именно её развитие как части системы обучения, которая создала её и продолжит создавать через неё (у книги нет смысла без литературы, у события нет смысла без истории, у компании нет смысла без её будущего развития, у мысли нет смысла без того, что она часть обучения). Поклонение языковой системе подобно тому, как смотреть на сухой закон (скажем, Галаху) как на скелет неподвижного пугала (как фундаменталист), без системы изменения закона за ним, которая движет им (законодательство, цели закона, развитие закона, борьба и необходимые исправления), то есть как Тора без изучения Торы.

Не на самой информации (то есть языке) мы должны сосредоточиться, а на обучающей системе, которая создает её и развивает её дальше - там значение. Значение языка - как часть процесса обучения, как значение генома происходит из эволюции (и у него нет значения внешнего к ней). И вообще, категория значения должна смениться гораздо более важной и существенной (и обучающей) категорией - интереса. Интерес к языку (или любой другой системе) происходит из процессов обучения в нём. И общее между научным языком и мистическим языком - это процесс обучения в их основе, и в основе любого языка. Поэтому можно понять язык только через категорию обучения, и поэтому обучение может быть новой общей основой двух школ.

Обучение может быть точным (как в математике и науке), или неясным (как в мозге), но истинное его описание покажет, что и научное обучение не является формальным выводом, и мистическое обучение не является интуицией с небес. Системы обучения - это сложные системы, которые развиваются с помощью творчества с одной стороны и критики его продуктов с другой стороны, то есть с помощью положительной созидающей категории и отрицательной оценивающей категории. Поэтому обучение живет в пространстве между P и NP (в заимствованном и незаимствованном смысле), то есть между тем, что известно и принято, и тем, что можно проверить и оценить. И огромный разрыв между границами этих двух областей требует обучения (если P=NP нет настоящего обучения).

В научном обучении функция оценки якобы ясна (эмпирический эксперимент). В отличие от этого, в мистическом обучении и функция оценки таинственна, хотя работает, потому что это открытая функция (например, что красиво, образцово или каноническое) - как в литературе например (но это факт, что есть каноническая литература, как это факт, что есть каноническая математика, то есть - открытая функция оценки действительно хорошо работает, и не "всё подходит"). И это глубокое разделение между двумя стилями: закрытая или открытая функция оценки - точная или неясная и глубокая. Это личностный вопрос о том, что ты ищешь в жизни, и в разных культурах есть разные склонности. У нас, евреев, есть третья склонность: пытаться перехитрить и прорвать функцию оценки.

Что продвигается в истории философии и в каком смысле можно говорить о её прогрессе?

Какова картина мира обучения? Дух-время - это аналог в мире духа пространству-времени мира материи. Дух-время - это многообразие (пространство!) возможных духовных возможностей в данное время (потому что Платон не мог думать о компьютере, или о машине Тьюринга, несмотря на то, что это простые понятия - почему? Только обучение объясняет это). Дух времени противостоит духу-времени, как ньютоновская материя противостоит эйнштейновской материи, которая может влиять на форму самого пространства, а не просто продвигаться внутри него. История духа - это развитие духа-времени, как история вселенной, и главное: расширение духа-времени.

Потому что хотя мы забываем, как можно думать определенными, древними способами, то есть теряем детализацию (близкие возможности), всё же мы распространяемся на большие пространства более различных возможностей мышления (более далеких друг от друга) - и это единственный смысл прогресса в духе-времени (и он встроен в дух-время как энтропия в пространство-время или развитие в эволюции). Потому что единственный способ измерить путь, который мы прошли от начала - это не измерять напрямую, насколько мы удалились от начала, а насколько мы удалились друг от друга, после того как вышли из одного места (или близкого) - насколько вырос наш духовный мир (точно как способ измерить возраст вселенной через её расширение).

Периоды интеллектуального взрыва - это периоды взрывного расширения в возможностях духа (инфляция), в отличие от периодов отступления и сужения возможностей (как в средние века, или в определенных областях духа Запада сегодня сужения духовного пространства - потому что экономический прогресс не является гарантией духовного развития, возможно наоборот, и великий пример - Рим по сравнению с Грецией). Великий мыслитель не потому, что он более прав по сравнению с прошлым (это не то, что Кант правее своих предшественников), а потому что он добавляет море новых возможностей, и причина писать вслед за ним не в том, что эти возможности вдруг лучше и вернее старых, а потому что это развитие и расширение духа-времени (то есть: в них больше интереса - обучающая идея - а не больше истины или значения, чем в предыдущих). Поэтому значение новой идеи не в продвижении на один шаг (потому что каждая идея - это еще один шаг), а в открытии нового горизонта.

Может быть, нельзя судить возможности с точки зрения их истинности (как понял постмодернизм), но всё же можно судить их (как ошибся постмодернизм) по их величию, то есть интересу и плодотворности отсюда и далее: Витгенштейн больше Спинозы, потому что он открыл больший мир, а не потому что он умнее или вернее. И Витгенштейн не правее Канта, и не это причина, по которой мы перешли от Канта к Витгенштейну, а потому что он открыл новый мир. Если бы Кант пришел после Витгенштейна, мы бы перешли от Витгенштейна к Канту точно так же, как мы перешли от Канта к Витгенштейну. Это значение эпохи: не просто становление, не просто сила (политика), и не какое-то искусственное историческое деление, а настоящее деление периодов развития в духе-времени. События расширения горизонтов (потому что в большинстве идей, которые просто шаг, даже когда продвигаются на один шаг, не видят дальше - горизонт возможностей тот же горизонт).

Можно посмотреть на это и так: заметим, что мы могли бы представить всю историю философии наоборот в течении времени, как будто стрела времени перевернулась, но не обязательно могли бы представить их в другом порядке - сначала Кант, потом Аристотель, потом Витгенштейн, потом Платон. Так мы сможем также различить между философами, необходимыми для развития, и возможными философами. Можно было бы представить Спинозу после Канта, то есть Кант мог бы прийти до Спинозы, и тогда Спиноза казался бы несколько устаревшим, но не невозможно представить Канта без него. В отличие от этого, если бы мы поменяли местами Канта и Витгенштейна, или Канта и Декарта, нам пришлось бы перевернуть и всё развитие между ними, перевернуть саму стрелу времени. Можно также всегда поменять местами любых двух последовательных философов, например что Гегель, ученик Маркса, придет как реакция на материализм Маркса и после него, или что Витгенштейн ранний и зрелый придет после его отрезвления от Витгенштейна позднего и наивного, или что сначала будет Аристотель, а потом Платон восстанет против него. Но если двигают центральных философов по оси времени - нужно двигать всё продвижение времени, всю эпоху. Это философы, которые двигают само время. Например, если ранний Витгенштейн позже позднего, тогда Рассел позже Витгенштейна и Фреге позже Рассела (и так мы сможем отделить их значение как математиков, которое не обратимо, от их значения как философов). То есть игра замены позволяет нам найти оси в философии и нити в философии, кто связан с кем и кто тянет кого за собой. Это философия как сеть. Поэтому Гегель мог появиться и до Канта, потому что он "первичен" в сети, но не Шопенгауэр, после которого Ницше, и т.д., которые являются "копиями" Канта. Так видно, кто копия кого.

От теории относительности обучения к его квантовой теории

И теперь, когда снимают покровы, дух-время не является базовым явлением, а создается и развивается из более внутреннего, субатомного процесса обучения, который происходит во всем пространстве духа-времени, как эволюция создает биологическое разнообразие. Эволюция позволяет намного более интересные и далеко идущие изменения (то есть творческие инновационные изменения) именно потому, что она построена на дискретном "субатомном" языке (то есть субклеточном - клетка является атомом биологии), а не на непрерывных параметрах. То есть, именно потому, что она действует посредством крошечной случайности, а не глобального непрерывного изменения - именно цифровое, а не аналоговое более креативно (потому что изменение в одной букве может создать непредсказуемое изменение в системе - вдруг появятся крылья, а не просто изменение параметра объема ног, скажем). Так обучение более креативно в нахождении новых возможностей, чем адаптация, и поэтому менее предсказуемо. Итак: что такое это обучение? Как "малое" локальное изменение создает "большое" глобальное изменение?

Всегда в теории познания спрашивают о данных чувств, в некоем зрительном образе мира, но в той же мере можно было бы спрашивать и ставить в центр другие когнитивные функции, как внимание и концентрация. Потому что мы не только ограничены данными чувств, мы ограничены в нашем сознании еще гораздо больше, только узким лучом внимания и концентрации из мира, и узким лучом мысли из всего огромного духа-времени: пространства духовных возможностей. Мы можем думать только об одной вещи в каждый данный момент. Из всего нашего знания и огромного мира соображений: только одна вещь будет в центре, и только на нее мы сможем действовать и менять. И это не техническая проблема, как в старом телевизионном экране, где электронно-лучевая трубка сканирует весь экран сверху вниз - потому что мы действительно не можем сканировать мир возможностей духа-времени таким систематическим образом, и поэтому мы можем действовать только очень локально в нашей мысли или восприятии.

Поэтому только изредка изменение в определенной мысли создаст глобальное изменение в пространстве возможностей, или вызовет цепную реакцию, которая создаст такое изменение - потому что мозг, как любая функционирующая биологическая система, консервативен и не креативен по своей природе, ведь жизнь есть продолжение процессов. И поэтому только дискретное, языковое мышление может создать настоящую креативность, и это разница между нами и животными. Они тоже думают, но только с помощью параметров: правее, больше, опаснее, менее вкусно. Мы можем написать что-то отличное от всего, что было написано до сих пор - новую возможность - и продолжить оттуда. И это обучение. Иногда локальное новшество в вопросе вдруг меняет понимание обширных частей талмудического корпуса и позволяет формы мышления, которых мы не видели раньше - и так талмудическая вселенная расширяется, и в этом ценность новшества (не в том, что оно более правильно, чем предыдущая интерпретация, в какой-то бесплодной игре в правильную галаху).

Почему в философии действительно важен механизм, а не структура?

Компьютер и современная математика превращают целых философов в эквивалентные представления одного и того же явления, как будто они пытались описать математику словами. У Спинозы структура мира - это многообразие, имеющее разные сечения, а у Лейбница мир - это бесконечное множество точек, создающих максимально когерентную систему в пространстве. То есть они по сути гомеоморфны - оба могут быть разными представлениями одного и того же объекта с двух перспектив, ведь математическое многообразие состоит из бесконечного числа точек. Кроме того, компьютер превращает теорию познания, с момента создания искусственного познания, в искусственную. Только пока познание было человеческим, оно было таинственным.

Математика сильна в превращении рационалистов в свое описание словами, а информатика хороша в том же самом с эмпириками. Даже Беркли по сути гомеоморфен самому базовому эмпиризму, если только заменить материю Богом. То есть философские теории, в которых структура эквивалентна, и если только заменить имена, получим то же самое, в современном математическом понимании эквивалентны, то есть гомеоморфны (кстати, даже семейное сходство Витгенштейна - это всего лишь кластеризация в теории графов. Иногда философ прилагает значительные усилия, чтобы описать и доказать что-то простое, потому что трудно описать математическую структуру или алгоритм словами).

Новшество Канта было не в идее, а в механизме. Идея о том, что у нас нет прямого доступа к вещи в себе, существует даже у Локка. Но механизм с мистическим оттенком категорий - это новшество. Отсюда современная важность механизма обучения - не в указании на ограничения языка, а в представлении механизма, стоящего за ним. Механизм - это нечто, что не гомеоморфно одной из теорий (форм) в поле множества симметрий и отражений предыдущей проблемы (в случае Канта: теория познания. В случае следующего Канта: философия языка). То есть механизм - это новая структура, и даже новый тип структуры, или сверх-структура, потому что она создает новое поле (в котором действительно можно скопировать все предыдущие теории, и быть Беркли философии языка, Локком языка, Спинозой и Лейбницем языка).

Сегодня есть возвращение к метафизике, потому что не было прогресса в механизме обучения (из-за консерватизма, который происходит из академизации области), и поскольку нет прогресса и есть желание новшества, то есть возвращение назад (это динамика, существующая во многих областях). Как кто-то, кто дошел до стены и не нашел способа продвинуться и пройти ее, так что он возвращается назад искать оттуда - точно как алгоритм поиска в глубину в дереве. Поэтому продолжение философского консерватизма - это рецепт философского средневековья, то есть возвращения в прошлое.

Вред эпистемологии для масс

Любая философия в конце концов доходит до масс, и увеличивается и упрощается, и тогда в дискурсе можно увидеть ее изъяны (и философия обучения в конце концов дойдет до масс). Поэтому следы Декарта - героику преодоления сомнения и французского самоутверждения посредством "интеллектуальной деятельности" (когито) - можно увидеть сегодня в Facebook. И тогда обнаруживается, что мнения - это убежище идиота, а истина - убежище глупца. Потому что понятия истины и знания, в отличие от понятий интеллекта, обучающейся инновационности или креативности, не являются способностью индивида, и их престиж позволяет тому, кто знает (по его мнению) определенную истину (важную!), нарциссическую выгоду, которая привлекает людей "знать" разные вещи, которые скрыты (почему-то) от людей умнее их - и тем самым дает убежище их чувству неполноценности по отношению к этим слепым умникам. Напротив, если престижное понятие - это интеллект, как мощность процессора, или способность к обучению и креативность (все элементы, которых нет в картезианском разуме), то нет убежища для идиота и глупца в правильном мнении - и нет входа для высокомерия правых (по их мнению) ослов над "ошибающимися" умными.

Именно чувство неполноценности заставляет глупцов и массы влюбляться в свои мнения - именно если немногие умные не придерживаются их, и это источник очарования и фанатизма популизма: знание. Я знаю, как надо обращаться с арабами. Вы слепы к истине, которую я нашел. Я знаю больше всех профессоров. Этот механизм создает существенную склонность к ошибке у масс, даже больше, чем случайная вероятность неправильного мнения, потому что мнение будет противоположно мудрости (это эпистемологический парадокс). Но источник проблемы не в понятии истины, а в более базовом понятии, которое сталкивается с ним: я (эго). То есть источник проблемы - это теория познания. Это не сама истина, а то, что я знаю ее.

В момент, когда картезианская философия подчеркнула я - она создала тип глупого эго. Картезианское сомнение в конце воплотилось в я и больше никого. Я мыслю, следовательно я важен. Демократия со своей стороны не переставала льстить мнению, потому что у каждого должно быть знание. Но философия обучения положит этому конец. Потому что учиться учатся только у самых умных, и только у них происходят новые идеи. Потому что обучение анти-индивидуалистично - потому что оно происходит не у индивидов, а в системе.

На это можно посмотреть и так: система - это правильная рамка для понимания и концептуализации обучения - нейроны не учатся, а мозг учится. И обучение общества и культуры и государства - это системное явление, а не личное. Отдельный геном организма в эволюции не учится, а вид учится. Обучение переносит центр тяжести значения со структуры индивида (индивидуума) на систему, и даже индивид уже воспринимается как система, то есть не как индивидуум (=неделимый). Я не автономный атом, а целая культура нейронов или целый вид идей и мыслей - я не сплоченное эго, а системная рамка обучения. Это новое понимание человека, которое содержит меньше гибриса по своей сути, и фактически интернализирует сомнение вглубь, под я, и превращает его в формальное, а не содержательное. Сомнение не в знании, то есть у него нет объекта такого или иного содержания, а оно встроено в процесс обучения как незавершенный процесс. Оно не оператор, который я применяет к внешнему объекту, а оператор, который применяет само я - как обучающуюся систему. Не бросают сомнение, а сомнение бросает тебя. Фактически, то же самое верно для самого знания. Я не знаю ничего - я только учусь. Знание - это процесс, а не содержание.

Вред эпистемологии для ученых

Локк - самый скучный философ в истории философии, именно потому, что он прав - он не интересен. От философии мы ищем странность, которая удивит нас и встряхнет здравый смысл, а не здравый смысл. Поэтому история философии - это не поиск истины, а поиск интересного. То есть поиск входа для обучения. Сказать о чем-то, что это интересно, означает, что в нем есть место для обучения расширить дух-время, то есть в нем есть неисчерпанные возможности. Дискуссия исчерпана не когда кто-то прав и победил, а когда в ней нет новшества и она не расширяет дух-время. Как машина обучения человек не ищет истину, а ищет интерес, и ему не интересно отвечать снова и снова известной истиной. Это настоящая причина того, что средневековье сузило дух человека. Центральное свойство смерти - это скука - и центральное свойство жизненности - это интерес.

В этом смысле даже наука, и уж точно философия, похожи на литературу. Скучная литература не может спастись тем, что она правдива, и даже наоборот: клише правдиво, китч известен. Центральное свойство математики - это не вечные и закрытые истины, а вечный интерес и открытые проблемы. Именно потому, что она бесконечный вызов для обучения - отсюда ее высшая значимость. Если бы математика была конечной, она не имела бы ценности. И если действительно окажется, что найдены окончательные и истинные и конечные законы физики - теория всего - это будет конец физики как области интереса, и через два или три поколения она превратится в банальную истину (какой бы странной она ни была).

Локк, возможно, был новшеством для своего времени, но его банальность превратила его в маленького и правого философа. А в противоположность ему, психованный Спиноза вызывает огромное вдохновение. Это проблема секулярности против религии - нелогичное более интересно, чем логичное, и это интеллектуальная версия эпистемологического парадокса, которая заставляет именно выдающихся ученых ошибаться по-крупному - а не быть правыми по-мелкому. Потому что большая ошибка открывает дух-время, а маленькая правота закрывает его. Не будь слишком прав - зачем опустошаться.

Общая относительность духа-времени

И теперь, смотрите и видите - тот же Локк, который карлик среди великих философов, если бы он появился в древности, то он был бы величайшим гигантом во всей истории философии. Тот же самый Локк, если бы он появился после Аристотеля (и нет непостижимого скачка между ними, и даже есть преемственность в критических вещах для влияния на историю), что могло бы выглядеть задним числом совершенно естественным (даже более естественным, чем появление Аристотеля после Платона), то он силой своих неблестящих плеч простого и немного скептического эмпирициста - мог бы принести научную революцию уже в древности, и поэтому быть самым важным человеком, когда-либо жившим.

Каждый, кто не верит в силу идей и думает, что большие и значимые факторы в истории - это то, что принято считать историей, должен содрогнуться от мысли о древнем Локке. Потому что Локк - это именно то, чего там не хватало. Проблема была в том, что Платон пришел из математики (это очевидно), а Аристотель пришел из биологии, и это было причиной того, что не было научной революции - потому что не было философа, который пришел бы из физики. И поэтому Аристотель захватил физику с биологическим, анти-математическим мышлением (например: целевые объяснения). Если бы, как должно было произойти естественным образом, после тезиса Платона и антитезиса Аристотеля, между математикой и биологией, пришел третий философ, синтеза, который соединяет математику и природу, и тем самым делает возможной эмпирическую физику, то греческий мир поднял бы на своих плечах научную революцию, без всего огромного обхода через монотеизм. И это выглядело бы для нас самым естественным и логичным, что философия необходимо и прямо ведет к просвещению, без всего психологического комплекса, который внесло иудейство в запад. И не появился бы внутри запада чужой росток, усложняющий, восточный, конфликтный, мифический - то есть еврей.

На это можно посмотреть и так: Платон, пришедший из пифагорейской традиции, подчинил даже самую материальную вещь, четыре элемента природы, математической логике платоновских тел. Физическое происходит у него из математического порядка, абсурдным образом, который в наших глазах может выглядеть только мистическим, но он просто следует из веры, что правильное направление вывода - от математической идеи к материи, которая не является суверенным царством. Это противоположное направление эмпиризму, который работал в научной революции в направлении от материи (наблюдение/эксперимент) к математической идее. Аристотель как антитезис вышел от материи к понятию, способом, который характеризует современную биологию, не прошедшую математизацию. Потому что понятие у него не было математическим. Но если бы был философ, который сделал бы между ними синтез, то есть шел бы в аристотелевском направлении, от материи, но достигал бы другой стороны до платоновской, математической идеи, то это и есть именно научная революция создания математических законов природы из физики.

Если бы не было Аристотеля, а только Платон, тогда можно было бы восстать против него, но их близость привела к тому, что кто восставал против одного, сразу бросался к другому и наоборот, без третьего, который позволил бы продвинуться. Поэтому даже Локк был способен сломать этот шаблон. И что делает это возможным? Ведь люди, которые думают, что у идей нет силы - это потому, что они думают об идеях. Но что важно в философии (и в истории) - это не идеи, а методы. У методов есть огромная сила. Потому что они пути развития, а не только вехи пути. И если бы метод Локка, или любого другого научного философа, просочился в древний мир - то там была бы наука. И он считался бы величайшим человеком в истории. Из-за метода - а не из-за картины мира. Большие силы в истории - это методы и пути обучения, а не какой-то случай как "Рим". Поэтому философия виновата в средневековье - в своем идейном упущении.

Отсюда мы видим важнейшее свойство духа-времени: общую относительность. Локк в наше время - карлик. Локк против Платона - гигант. Но Платон - гигант. То есть, это не то, что прошлое обязательно кажется нам меньше настоящего, и не наоборот, а что если мы переместим человека назад во времени, он будет становиться все больше, и наоборот. Потому что величина человека не объективна, независимо от духа-времени, а наоборот: его увеличение духа-времени - это то, что создает его величину, и фактически инвариантно к нему. Нельзя отделить дух человека от его влияния на дух-время, и это два разных способа смотреть на одно и то же явление: обучение. Величие человека - это насколько он метод, то есть что от него начинает развиваться новое обучение, которое растет и увеличивается. Величие "великого" - это не какой-то удельный вес, а величина его искривления духа-времени: его обучающая величина. Человек, который просто новая идея или даже новый механизм, а не новый метод - не великий философ. А напротив, есть гигантский философ, который развивает метод создания методов - как Кант. Вся важность философии для истории - это именно в том, что она первичный методический фактор, то есть метод методов методов.

Переворот: что сделало Канта революцией и что делает саму революцию революционной?

Кант - это философ переворота, известный благодаря перевороту картины мира (коперниканская революция). Но источник переворота не был изменением в картине мира (которое в основе своей психологическое изменение, пришедшее со временем). Если уж на то пошло, психологическое изменение позволило переворот, но источником переворота был логический переворот, как видно из того, что тот же механизм повторяется и в эпистемологии, и в этике-религии (даже в противоположных направлениях), и даже в эстетике. И логический переворот, более технический, который якобы был доступен любому философу до него, заключается в том, что Кант - это философ "Именно так!" (=да, действительно так, как ты сказал!) - превращение проблемы в сам ответ.

Это самый красивый тип ответа - согласно поэтике Аристотеля - потому что в нем нет ничего внешнего вне вопроса. Он не опирается на новые чувственные данные в реальности, что является наименее красивым оправданием в иерархии Гемары. Он также не опирается на новое юридическое знание - что тоже менее красивое оправдание, которое стараются сделать более красивым, представляя его как новое понимание (и здесь есть место для развития и написания об эстетике изучения Гемары, в отличие от эстетики самой Гемары, где такой иерархии не было). Потому что если добавляют данные, которых не было в вопросе - это менее красивый ответ. И чем грубее и внешнее данные, то есть чем более логично, что они создадут изменение в ситуации, тем более уродливым считается ответ. Значительная часть работы поколений заключалась в том, чтобы сделать Гемару и Тору более красивыми, до их нынешней красоты, посредством более красивой литературной и юридической интерпретации.

То есть, если вернуться к Канту, до Канта центральная эстетика философии была "пусть закон пробьет гору" - доведение абстрактной концепции до самых странных и наименее здравомысленных последствий - и в этом красота, и здесь наслаждение интеллекта, продолжение линии в обычную логику и реальность так, что она разрезает их. И это в противоположность английской эстетике чистоты и очищения, поиска более красивого приближения к здравому смыслу. Поэтому английская философия эстетически намного менее привлекательна для неангличан. Англичане, как известно, художники и композиторы более низкого уровня, чем континентальные, потому что это два наиболее структурных искусства (отсюда слово композиция в обоих) - то есть они плохи в чистой эстетической форме.

Кант хотя и экстремален также в эстетике "пусть закон пробьет гору" (в чистой абстракции), но все это только позволяет ему внести новую эстетическую ценность в философию - эстетику "именно так", которая с тех пор, как он сам стал шедевром, превратилась в новую красоту и стала широко использоваться (поздний Витгенштейн как один пример того, кто перевернулся в течение своей жизни от "пусть закон пробьет гору" - центральной красоты Трактата - к "именно так" - центральной красоте Исследований). Поэтому после Канта постоянно происходят перевороты и революции в философии, а до Канта были грандиозные структуры в обеих школах - возвышающиеся горы законов. Кант взял гору и превратил ее в закон, и поэтому после Канта философия пытается больше заигрывать с реальностью и подмигивать читателю за пределами чистого абстрактного мышления и говорить: вот (и иногда как бы случайно) - и реальность согласна.

Маркс, например, является крайним примером косоглазия на реальность, которое превратилось у него в постоянное косоглазие - то есть косоглазие как идеология, и это уже новая философская эстетика: эстетика силы. Философ как влияющий на реальность. Вот смотрите, какая сила у моей мысли, что она делает в мире, и какие у меня мускулы! В противоположность чистым интеллектуальным мускулам ("пусть закон пробьет"). Ведь философ гемарический галутный как раз увидит в применении своего учения эстетический недостаток - и гордится его чистой абстрактностью и стремится достичь высшей высоты над миром действия, и только в конце может быть какое-то душевное значение внизу и присутствие божественного в нижних мирах, и отсюда создание чувства возвышенного в мысли. Классический еврейский пример: Спиноза.

Короче говоря, кантианский переворот нужно понимать в его глубине как эстетический переворот внутри самой философии в вопросе о том, что красиво - к чему стремятся в философии. Это глубина революции. Революция в концептуально-онтологически-метафизической картине мира - это только продукт внутренней революции в том, что считается хорошей философией. Ведь если представить Канта в более ранний период, то, что он сделал, считалось бы уродливым и дешевым уклонением от проблемы (но он постарался быть красивым и в прежнем смысле, как Рембрандт, который был красив и в караваджистском и микеланджеловском смысле до него, с библейскими и мифологическими картинами, и в смысле автопортретов и индивидуалистически-человеческо-простого занятия после него, и поэтому сгладил изменение и создал революцию во вкусе. И поэтому есть разница в чтении Канта и Гегеля между ветеранами и молодыми, потому что каждое поколение находит в нем другой вкус).

Философия средневековья была самой "пусть закон пробьет гору", и была способна согнуть гору (реальность) до абсурда, чтобы она соответствовала требованиям закона (включая непоследовательность самого закона), или даже полностью отрицать гору. И затем постепенно гора усиливалась по сравнению с законом (который является абстрактным мышлением вне горной несовершенной реальности), до кризиса в законе (от Декарта и психофизической проблемы - кто-нибудь думал о ней как о такой проблеме в средние века?). Кант - это момент, когда гора стала сильнее закона - именно так. И Гегель тоже очень близок к этому моменту (гора - это закон и закон - это гора, но вдруг закон меняется согласно изменению горы).

В каком смысле Гегель более оригинален, чем другие?

Гегель - это аномалия в истории философии. Если думать о философах как о членах теории групп, то Гегель - это первичный философ, как простое число, то есть не вытекающий органически из развития философии необходимым образом, и не являющийся произведением или комбинацией нескольких великих философов до него, а нечто, что вдруг появляется. Другой пример - это Платон, из которого вся последующая философия вытекает. Конечно, можно найти и вне философии "простые числа", которые являются самостоятельными и оригинальными идеями и не обязательно вытекали из своих предшественников, и поэтому служат атомарными строительными блоками, из которых можно составить множество идей. Например: в их применении к другой оригинальной идее, или даже в применении идеи к самой себе, то есть при использовании ее как метода, как функции, к себе как члену, то есть к своему собственному содержанию. Монотеистическое изобретение иудаизма, например, является простым числом в истории западного духа, и поэтому долгое время (все средневековье) занимаются различными сочетаниями или произведениями его с различными произведениями Платона, ведь Аристотель - это Платон, умноженный на себя, то есть происходит от применения Платона к самому себе (Платон как оператор).

На это можно посмотреть и так: применение философа к самому себе показывает, что неправильно думать о философе как об определенном содержании, ведь нет смысла в применении или сочетании содержания с самим собой, из которого мы получим то же содержание, а как о методе. Он не только член, но и функция. Поэтому тот же метод, который создал первичный философ, создатель метода, и который он применил и получил свои идеи, можно продолжать применять снова, второй раз, после того как он был усвоен как метод (а не только как содержание), и получить в результате новые идеи. Если бы мир идей работал непрерывно и геометрически, то продолжение философа было бы продолжением в тех же направлениях, которые он наметил, или сочетанием направлений между философами, и это было бы продвижение после него - внутри пространства, которое развернул философ. Так же многие поверхностные историки анализируют историю идей, как набор векторов, но это не работает так в истории духа (и также не в самой истории). Важные продолжения, которые помнят поколениями - это не продолжения, нюансы или неинтересные крайности на тех же осях, которые знают только историки. Философия не продвигается по каким-то "тенденциям" или в "направлениях", которые историки любят идентифицировать (и тем самым подтверждают себе посредственность, ведь каждый философ становится своего рода полем мысли своего времени, по сторонам которого разные похожие возможности). Потому что ценные и интересные и обновляющие продолжения философа как раз не являются геометрическими продолжениями. Сам факт того, что есть великие философы, а не только точки на непрерывностях, происходит из того, что продвижение духа алгебраическое, то есть дискретное, в различимых этапах и скачках, а не в осях и пространствах, и это - потому что оно применение методов. И поэтому состоит из их сочетания - как сочетание функций (или точнее функционалов).

Поэтому внутреннее продвижение и естественное внутреннее развитие из учения философа больше похоже на умножение философа на самого себя (применение его как функции дважды, а затем трижды, и так далее), чем на продолжение по его линии. Метод можно применить второй раз к самому себе и получить новый метод и новые продукты, и так третий раз, и т.д., до вырождения. Вырождение метода происходит не только из-за крайности в той же тенденции, или разбавления его все новыми и новыми тенденциями до потери различимого компонента, как в историческом видении, но и из-того, что он сам дает слишком похожие результаты при повторном самоприменении, по сравнению с первым и вторым применением, которые действительно создали очень различимые реакции. От Гегеля вышло затем видение второй и третьей степени как антитезиса и синтеза, хотя не все методы работают так при самоприменении.

Синтез в его методическом смысле - это как раз сочетание двух разных методов (двух функций), например умножение философа на второго философа, и он полностью отличается от философского синтеза, созданного из соединения содержаний, как у Жижека например (трудно привести пример из прошлого, потому что просто не помнят таких философов). Это причина того, что синтез как действие алгебраического умножения методов может создать значимого философа, в отличие от синтеза, который является действием геометрического сложения векторов, значение которого - незначительный философ - никто не вспомнит имя Жижек через сто лет (примечание читателю из будущего: смейся громко, потому что это замечание считалось провокационным в реальном времени!).

Отсюда, что есть полностью независимые методы, то есть первичные один относительно другого, и можно идентифицировать их именно когда философ не может считаться применением предыдущих методов снова, или их комбинацией. Тогда мы также скажем, что с точки зрения идейно-философской истории духа (не обязательно с исторической точки зрения) первичный метод может появиться до или после другого первичного метода, потому что у них нет необходимого порядка один после другого, который вытекает из развития. Так мы сможем отделить идею оригинальности от идеи исторического первенства случайного, и превратить оригинальность в понятие истории духа, а не истории материи (кто родился раньше). Историки думают, что важность философа в том, что он был первым, кто придумал определенную идею, но это не первенство во времени - а первенство в духе: оригинальный философ - это первичный член. Ученики и продолжатели и даже несогласные происходят из применения его первичного метода, не из какой-то силы влияния, "магической" и не по-настоящему объясненной в историческом видении, которая есть у него на последующих. Явление простого числа - это причина того, что мы видим, что историческая важность происходит из философской важности, а не отделена от нее - в философии первый мыслитель идеи и метода - это также почти всегда самый полный образец совершенства использования их, а не какой-то более успешный формулировщик, пришедший после него (как в бизнесе или литературе и искусстве, где мыслитель идеи и метода часто не самый успешный реализатор). Если бы первенство было только историческим первенством в содержании - то первый, кто предложил идею, обычно не был бы величайшим философом, который использовал ее. Но первенство методическое, и тот, кто применяет первичный метод к миру, получает от него целый оригинальный мир.

Метод как знающий себя - освобождение метода

То, что позволяет сочетание методов - это усвоение предыдущих методов без усвоения содержаний, которые они создали, то есть усвоение второго порядка предыдущего философа. Как пример анализа самоумножения, Платон - это не только идея перехода от общего в идеях к частному в мире, но более абстрактно и методически, это сама идея создания картины мира посредством такого разделения между мирами, и перехода с одной стороны на другую. И когда продолжают применять этот метод снова, после того как он был усвоен как метод, а не как содержание, легко приходят к обращению перехода, от частного к общему, то есть к Аристотелю. Таким же образом, иудаизм - это не только определенный миф в мире человека от монотеистического бога, но это методическая идея создания монотеистического мифа, релевантного для мира человека из бога. Поэтому если продолжают применять метод, после того как он был понят как метод, а не как конкретное содержание, можно создать дополнительный и противоположный этап монотеистической религии, не продолжающий, а нового завета, в котором миф в мире человека входит как релевантный в мир бога. И так далее. Каждый такой скачок, который является продолжением метода (а не продолжением содержания) - это дополнительное самоумножение, а совершенно новый метод, который не происходит из применения предыдущих методов, является первичным членом.

То есть величие Павла было в усвоении иудаизма как метода - а не в содержании (и уж точно не в содержаниях, которые создало христианство, которые случайны, иногда до смешного). И тогда благодаря методу этот религиозный комплекс вдруг превратился в творческую и сектантскую религиозную лабораторию, которая затем постепенно выродилась. Поэтому не случайно, что христианство появилось вскоре после разрушения Храма (Иисус был только предлогом), потому что разрушение вдруг забрало у иудаизма его центральное содержание, и поэтому очистило его как метод. Разрушение внутреннего содержания выразилось также в Хазаль, которые были более радикальными, чем Павел, потому что они поняли, что никакое содержание или конкретный миф не удержатся (в отличие от каббалы они не строили альтернативный еврейский миф). Поэтому они очистили метод до чистой идеологии обучения, самой по себе (учение ради учения), и на самом деле философия обучения - это умножение изучения Торы с философией, и отсюда ее потенциал обновить философию, которая выродилась в умножении философии языка на саму себя.

Отсюда также вырождение философии после Платона, потому что ей не с чем было быть умноженной и обогащенной кроме себя самой, и тогда стоя - это Платон в кубе (аристотелевские добродетели заменяют идеи) и в четвертой степени и т.д., и это сходится к неинтересному направлению. Как средневековье сошлось к неинтересному направлению: христианство было иудаизмом в квадрате, применением иудаизма к самому себе, а ислам в кубе, применением иудаизма к христианству (очищение монотеизма от мифа), и так далее, и затем на определенном этапе в средние века начинают пытаться умножить иудаизм с эллинизмом, и это великая революция позднего средневековья - все, что мы знаем как еврейскую мысль и христиане знают как схоластику и мусульмане все еще застряли в этом. Рамбам например - это соединение иудаизма с Аристотелем (и поэтому он оригинальный философ только в пределах иудаизма, а не вне его, потому что он не усвоил Аристотеля как метод, а как содержание).

И поэтому после Гегеля, как очень первичного члена, есть философский взрыв Гегеля в квадрате (применение Гегеля к самому себе - Маркс), и Гегеля, умноженного на всех остальных (Гегель, умноженный на Канта, более сложный, чем Маркс - это Ницше). Вдруг Гегель открывает новое измерение в философии, время, в отличие от измерения пространства "картины мира", которое господствовало до него. И вопрос в том, почему это заняло так много времени? Почему не было греческого Гегеля? И что вызвало появление Гегеля?

Прежде всего, продвижение самого времени, или точнее его ускорение, которое во времена Гегеля уже ощущалось реально, как в течение жизни человека идеи меняются. В отличие от этого, на протяжении всей истории философии было сильное стремление и эстетика вечности, что-то, что философия получила из самой своей абстрактной сущности, то есть такой, которая сидит в мозгу на нейрологии пространственного видения (и поэтому очень мужская). Отсюда колыбель философии в мужской среде в квадрате (то есть гомосексуальной), в отличие от гетеросексуального иудаизма, в котором измерение времени, более женское и нарративное, присутствует с самого начала, потому что в иудаизме было сочетание времени с его идеей (монотеизмом). Иудаизм был историческим и нарративным монотеизмом, а не абстрактным и философским и вневременным, и отсюда идея шхины женского откровения мужского бога в истории через конкретный народ. Мир идей и мир материи - оба мужские миры у греков, и поэтому односторонние отношения между ними не включают оплодотворение и присутствие внутри и рождение из, в отличие от отношений бога и мира еврейских, которые являются гетеросексуальными отношениями. А Гегель - это уже рождение внутри самого мира идей, и это также очень глубокие отношения сочетания и присутствия между идеями и материей (разумное действительно и действительное разумно), и поэтому можно сказать, что он изобретает лесбийские отношения, когда и верхний идейный мир у него женщина, и все подчинено у него нарративному времени.

Гегель - это открыватель духа-времени, хотя у него это больше похоже на машину времени или точнее машину-духа. Дух у него жесткий, как будто речь идет о застывшем твердом теле, как подобает немцу. В любом случае, Гегель и Кант - самые абстрактные философы, и поэтому самые умные, и Гегель даже хуже Канта в этом смысле. Хайдеггер и Гуссерль конкурируют, и не случайно немцы, но первый заражен мистическим шарлатанством, а второй научным. Хайдеггер - это уже своего рода пародия на стиль, то есть превратил сам этот стиль в центр, будучи сыном века языка, и довел его до краха.

Можно сказать, возможно, что Гегель создан из христианства, и поэтому получил измерение времени как наследство от иудаизма, то есть Гегель - это продукт как бы средневековый: умножение религии на философию своего времени. Но все же нет существенной, идейной причины, почему не был бы создан средневековый Гегель (и действительно можно попытаться подумать о нескольких в этом направлении, тоже довольно первичных, то есть оригинальных по отношению к интеллектуальной истории до них: Ибн Халдун, Макиавелли, может быть Вико. Ранке приходит немного после Гегеля, не случайно).

Как конкретное историческое обстоятельство (а не как причина), можно сказать, что Гегель был спровоцирован Просвещением Канта, которое восприняло историю как целенаправленную (как часть категории целенаправленности), и создан как антитезис к нему, но такие исторические концепции были распространены на протяжении истории, например в эсхатологии и теодицее. Историческое появление самой истории - всегда будет из себя самой.

В заключение, история как идейная история - это идея, которая пришла необычайно поздно в интеллектуальной истории, и поэтому нужно в основном объяснить обратное: почему Гегель был так поздно, а не почему Гегель появился. Что было антигегельянским идейным барьером? Напрашивающееся объяснение - это вневременность философии, которая происходит из абстрагирования от конкретных исторических обстоятельств. Отсюда, с одной стороны, ее способность распространяться на другие эпохи и времена, исторически отдаленные, а с другой стороны ее антивременность, которая является антиобучаемостью.

В каком смысле Гегель умнее других?

Мудрость - это вид интеллектуальной красоты. В отличие от более онтологически-логического аспекта разума - рассудка, или более компьютерного аспекта - интеллекта (скорость процессора), или более мистического аспекта - глубины, или более еврейского и игрового аспекта - креативности ("хидуш" [новаторство]). Это стили мышления. И в стиле мышления, кто наиболее абстрактен - здесь лидирует Гегель. Хайдеггер более мистичен (пытается быть глубоким). А современная аналитическая философия - это соревнование в объяснении, кто более интеллектуален и способен победить аргументы противоположной стороны - кто интеллектуально выше и обладает философским капиталом, как в философском капитализме. И это в отличие от континентальной философии, которая является соревнованием в том, кто глубже и критичнее, то есть кому удается проникнуть (и главным образом подкопать, потому что проникнуть все-таки сложнее) под.

Витгенштейн, конечно, более еврейский: в нем есть способность прыгать от игры к игре (ранний и поздний), и он любит играть в исследования, и в конце есть еще языковая игра. Еврей всегда будет более католиком, чем Папа Римский, и сформулирует кристальную философию вначале, как Спиноза, которая скрывает игровой и шарлатанско-еврейский аспект. Есть те, кто строит гойские башни вечных истин - еврей же играет в кубики. А затем еврей говорит гоям: смотрите, какую вечную башню я построил - в полном противоречии со своим истинным методом. Ведь все игра, и даже претензия на башню является частью игры. Еврей ведь всегда играет на песочнице другой культуры, потому что его талмудическая культура построена как интеллектуальная игра. Тот, кто бесконечно играл в "эйн ахи нами" [нет иного варианта] и "йиков а-дин эт а-ар" [закон пробьет гору] и переворачивал это так и эдак, и все в нем, никогда не будет воспринимать интеллектуальную игру со всей серьезностью. Он только попытается доказать, что умеет играть в нее лучше гоя, и даже будет иметь преимущество - потому что это всего лишь игра, и поэтому более подвержена манипуляции, то есть, в глазах гоя - манипулятивна.

Поэтому Хайдеггер так ненавидит евреев: они украли у него шарлатанство. И они враги его смехотворной "глубины". Они высмеивают его и немецкую напыщенность, пик которой в такой серьезной самооценке, до крови и смерти, нацизма, который евреям не мог не казаться чаплинским, и поэтому они не поняли его вовремя. Потому что не только немец не понимает еврея, но и еврей не понимает немца, и плодотворная встреча между ними - это встреча противоположностей, потому что на крайнем пределе игривости уже появляется глубина, как в еврейской мистике: край круга.

Отсюда успех евреев во французской философии двадцатого века (более шарлатанской). Гуссерль крестился. В любом случае, если вернуться от еврейства к сущности еврейства - его философской форме - обучению, то обучение является, как замена языка, умножением Витгенштейна на Гегеля, то есть добавлением временного измерения к языку (если разложить минимальную идею обучения на первичные элементы, без которых нельзя обойтись. Но в более богатой версии - и Кант может войти в котел). И если мы скажем, что с математической точки зрения добавление временного измерения к языку было машиной Тьюринга, то есть компьютером, то обучение, как компьютерное обучение, является добавлением временного измерения к компьютеру и программе (то есть: создание еврейского компьютера. Компьютер не как структура - а как история). Обучаемое является действительным и разумным, а действительное и разумное является обучаемым.

Талмуд философии как альтернатива развитию философии

Какое значение имеет форма мышления Гемары для философии? Обе занимаются абстрактным мышлением, но в Гемаре есть что-то гораздо более аккумулятивное, потому что она всегда добавляет возможности (и понимания), а не заменяет предыдущие возможности (отменяет понимания). То есть это не только интерпретация ответственна за то, что дух-время Гемары растет непрерывно, но поощрение новаторства внутри парадигмы - в то время как у каждого философа кажется, что с его точки зрения, то есть согласно его методу, он должен быть последним философом (смешное дело. Каждый - парадигма!). Напротив, в мире, где философия воспринимается как система обучения, каждый философ добавляет еще возможности, и происходит накопление - то есть философия начинается не с доказательства, а с доказательства возможности: можно мыслить и так. Она требует отсутствия противоречия, не обязательно доказательства.

Так какова цель философии, если не "истина"? (это проблема, в которой она застряла уже сотни лет, и которая привела к ее редуктивному характеру: есть множество философов, предложивших чрезвычайно узкую картину мира, и не только из-за абстракции и простоты). В Гемаре это называется "хидуш" [новаторство] (с ударением на первом слоге). Типичный философ-гой не думает о своей новой философии как о "хидуше", то есть как о возможном, не необходимом новшестве, в смысле: я пришел предложить новую возможность в понимании мира, а не - я достиг понимания мира. "Хидуш" исходит из системного, обучающего осознания истории философии, то есть он второго порядка. А классическая философия первого порядка. Новшество в форме духа-времени, а гойская философия в материи духа-времени (конечно, эти представления эквивалентны согласно "общей философской теории относительности", но метод - различен).

Есть мало великих философов - и все остальные стираются, из-за разрушительного характера философии по отношению к своему прошлому. И это в отличие от Гемары и математики, где огромное количество людей внесли вклад - и накопление коллективное. Поэтому необучающий метод в философии стер множество интересных аргументов и идей, и философия кажется продвигающейся скачками, между вехами, между которыми пропасти. И каждый такой камень говорит: все ошибаются, и только я прав (или вынужден говорить, чтобы его слушали). Отсюда определенное насилие философии (закон пробьет гору), и ее положение как войны альфа-самцов (в ней нет женщин).

На это можно посмотреть и так: философия первого порядка занимается войнами между самцами внутри философского вида о том, кто прав, а гемарическое, то есть обучающее сознание (гемара - это учение на арамейском) смотрит на развитие вида в целом. Поэтому оно видит споры с перспективы мутаций (новшеств) и их успеха в популяции. В глазах философа война идет о ходах в споре о содержании, что является рассмотрением первого порядка, но в глазах того, кто изучает обучение в системе, при рассмотрении второго порядка, спор идет о методах, о способах действия (которые закодированы в генах). Поэтому нет "кто более правильный", а есть: каковы вообще возможности для эволюции, что вообще возможно в живом мире. Ни один из спорящих самцов не приходит и не объявляет я новшество, мутация, новый стиль соревнования, и поэтому мне нужно позволить размножаться. Но если бы особи смотрели на вид как на общее предприятие, как мудрецы смотрят на Тору или математики на математику, тогда вся область была бы гораздо менее интеллектуально насильственной, и все институционализировалось бы вокруг обычая приведения вещи от имени ее автора (что общее для математики и Гемары). И главное - критерий оценки перешел бы от первого порядка мужского истины и справедливости, кто сильнее в своих аргументах и интеллектуально пробивает гору, к более женскому критерию второго порядка, то есть более эстетическому и мягкому: кто более красив, креативен и интересен. Не точность важна - а размах хода. Не глубина обоснования - а высота стремления. Это то, что произойдет в момент, когда обучающее видение возьмет верх.

Хотя и внутри мира Гемары существует эстетика пробивания горы законом, как одна из эстетик, но есть и несколько других эстетик (и тот, кто хочет исследовать различные эстетики талмудической юридической мысли и ее комментаторов, имеет много места для роста: какие разные идеалы красоты существуют для красивого решения или красивого объяснения в вопросе). Переход от ценности истины к ценности красоты, который произошел, кстати, и в математике и в искусстве, позволит философии быть накопительной, потому что ее история в любом случае построена из шедевров, то есть очень красивых вещей. Философия в каждую эпоху всегда построена на каком-то самообмане мужчин, которые все бегут куда-то - потому что все ошибались до сих пор, и теперь там найдены решение и истина.

На самом деле, философия началась с диалога у Сократа, то есть могла развиться в Гемару, но не оставалась достаточно долго в состоянии устной традиции, и модель Аристотеля против Платона закрепилась, в отличие от модели Платона с Сократом, поэтому отцеубийство это норма. Но могло быть иначе. И это могло быть так, если бы действительно вся философия была написана как примечания к Платону. И тогда он был бы Моисеем философии, а Аристотель был бы ее Иешуа. И Иешуа старейшинам, и старейшины пророкам, и пророки передали ее мужам Великого собрания. То, что Аристотель должен был сделать, это написать конкурирующие сократические диалоги, как будто у него есть другая традиция от Сократа, и может быть он действительно написал такие, и они потерялись. Потеря работ Аристотеля - это величайшая известная нам интеллектуальная потеря в истории человечества (также книга Яшар и остальная библейская библиотека). В нормальном мире перевернули бы Помпеи в поисках рукописей.

Если философия языка началась с логики - философия обучения начинается с теории сложности

Гуссерль - это Кант в квадрате (применение Канта к самому себе. А Шопенгауэр - это Кант, умноженный на корень из Канта), Хайдеггер - это уже Кант в кубе, на пути к экзистенциализму Канта в четвертой степени (и постмодернизму Канта в пятой степени) - то есть произошло очень быстрое уплощение Канта. И причина в том, что Кант раскрыл свою технику, идею под ней - "эйн ахи нами" [нет иного варианта] - и поэтому было легко делать на него подражания, а потом сатиры, а потом пародии, а потом пастиш. Отсюда у Канта был подъем на ступень в осознании философией самой себя - того, что ею движет. Он объявил, что совершил революцию (это был фокус). В то время как философы до него объявляли, что раскрыли вечную истину - это был фокус (даже когда они совершали революцию). Отсюда в Канте было осознание истории философии, и отсюда начало Гегеля.

Также в Просвещении Канта - его формулировке внутри философии - был исторический аспект (упрощенный). И в момент, когда пришла Французская революция, тогда началось усложнение встречного движения, и отсюда гегелевское складывание истории уже естественный результат, то есть нужно было пережить первый кризис, исторически (потому что кризисов было много и до этого). И отсюда уже начал извиваться змей историзации, во все более глубокой интернализации (Ницше например), до обучения.

С другой стороны, обучение - это также умственная способность. С математической точки зрения, из-за базовой вычислительной истины вселенной (или по крайней мере физики в масштабах человеческого состояния), которая: P!=NP, то есть, согласно математическому состоянию человека (или любого разумного существа), разумный мир разделится на P и NP, между которыми посредничает обучение. В переносном смысле, P - это мир того, что мы умеем решать, а NP - это мир того, что мы умеем проверять решение к нему. Ясно, что NP содержит P, но есть много вещей, которые мы умеем проверять решение к ним, но не умеем решать (например: нахождение математических доказательств разумной длины. Легко проверить доказательство, но трудно найти его).

Для наших целей, нет значения классам выше NP и содержащим его, потому что с разумной практической точки зрения они все опосредованы обучением, и у нас никогда не будет полного понимания их. Там также находится математика, которая принципиально за пределами способности понимания (то есть контроля) человеческого разума (и так же любого компьютерного разума, включая искусственный интеллект, то есть это эпистемология, которая идет за пределы человеческого состояния. Пост-человеческая эпистемология). У проблемы доказательства в математике нет решения, кроме как в конкретных случаях - и поэтому математика как область основана на непрерывном обучении (все новых и новых доказательств). У нас никогда не будет эффективной автоматической машины, которая умеет решать проблему доказательства в математике и доказывать каждую верную теорему (даже если у нее есть доказательство), а нам придется учиться доказывать теоремы. Состояние обучения вечно в математике и не происходит из какого-то конкретного недостатка знания. С этой точки зрения, то есть с философской эпистемологической точки зрения, у математики нет решения кроме как в частных случаях, точно как проблема остановки.

Потому что эффективное решение - это математическое значение понимания, то есть эпистемологического решения (в отличие от существования онтологического решения). Мы понимаем только то, что в P (и понимание чего-то нового эквивалентно внесению его в P. Например понимание математического доказательства, которое позволит эффективно использовать его для решения группы проблем). Нельзя понять математику до конца, как общее решение, кроме как в конкретных случаях. Для сложных проблем как математика и проблема остановки, известно онтологическое (и теологическое) значение больше чем эпистемологическое, потому что эпистемология останавливается на NP, и только онтология продолжается дальше к более высоким классам.

Проблема остановки, которую Тьюринг доказал, что у нее нет алгоритмического решения, и проблемы еще сложнее нее - которые никакое вычисление и компьютер не может решить принципиально, математически доказанным образом, несмотря на то, что у них есть решение - это ультимативный пример, что только Бог знает, то есть только существо, которое принципиально не компьютеризировано (которое никакой компьютер не сможет симулировать). На самом деле проблема остановки предоставляет нам определение Бога и поэтому доказательство возможности его существования - то есть у Бога есть математическое определение (тот, кто умеет решать проблему остановки, у которой конечно есть решение - только оно лежит в бесконечности). Как вывод, значение Тьюринга для философии не меньше значения Фреге. Философия переварила математическую логику за полвека, но еще не начала переваривать сложность (из-за своего академического закрепления, и также из-за своего удаления от математики, и в этом случае математической ветви теории компьютерных наук).

Если мы добавим этот эпистемологический компонент к философии обучения, мы получим, что у философии обучения есть сторона, которая происходит от Гегеля, от времени, и есть сторона, которая происходит от Канта, познания, и есть сторона, которая происходит от языка, системы. Потому что ведь обучение в системе. Нет обучения самого по себе (кроме может быть философии, которая является обучением обучения: методом методов). В общем, обучение всегда внутри системы: изучение Торы. И язык - это философская парадигма для "системы" (это в одном предложении весь Витгенштейн: язык - это система. И в разрезе реальности мы занимаемся только этой системой, поэтому мы внутри нее. Поэтому нет частного языка. Поэтому он автономен и независим. Потому что он система. И эта идея общая и для раннего и для позднего Витгенштейна).

Поэтому обучение встречает три течения, оно произведение трех первичных элементов современной философии: Кант умножить на Гегеля умножить на Витгенштейна. И с точки зрения традиции Канта, Хайдеггер - это тот, кто утверждал против Гуссерля, что человек находится в P, в том, что он умеет делать (бить молотком), а не в NP. Можно думать об этом также как система 1 против системы 2 Канемана. И действительно в нейро базовое понимание - это как эффективные последовательности действий/мыслей, на которых мы тренировались, усваиваются глубоко в мозгу и становятся автоматическими, быстрыми и не требующими мысли (=осознания проверки и ошибки в попытке решить проблему). То есть они входят в наше P, аналогичное нашей системе 1 - и это процесс обучения (во сне паттерны, на которых мы тренировались днем, закрепляются и связи, которые активировались последовательно, усиливаются, и так автоматические последовательности переходят от обучения к эффективному действию). А система 2 в мозгу аналогична классу NP: это все, что требует осознанной проверки и рассмотрения и дорогого в ресурсах процесса поиска - то, что мы не "знаем".

Обучающая лакуна в философии

То есть - что забыл Хайдеггер, это спросить как ты научился бить молотком. Например, если ты ошибся, то ты сознательно исправляешь, и заставляешь себя повторять это, пока правильное не закрепится - как в тренировках на пианино - и тогда после ночного сна и выздоровления будет скачок в твоих способностях. И это верно также для немоторного обучения, например паттернов мышления или речи, и на самом деле мозг перенес механизм моторно-пространственного обучения для мыслительного и даже абстрактного обучения.

В любом случае, процесс обучения происходит в столкновении с NP с помощью осознанной проверки, и это (Хайдеггер забыл) преимущество человека. Обучение - это то, из-за чего у нас самое длинное взросление мозга (20 лет) в живом мире, и оно определяет нас, оно то, из чего мы сделаны (от самого низкого уровня вычислений в мозгу до культуры: все фрактальные ткани обучения) - обучение это то, кто мы есть. Паттерны - это только его продукт, отходы. Когда ты бьешь молотком, ты мечтаешь и думаешь о философии, и там происходит обучение (вдруг приходят идеи). То есть там происходит то, что интересно и важно и высоко, а не в глупом действии молотка.

Кстати, запоздалое усвоение в философии идеи P против NP также решило бы аргумент китайской комнаты Сёрла сразу - поскольку решение Сёрла экспоненциально (искать в таблицах написанного по-китайски, размер которых экспоненциален к размеру входа). То есть - здесь нет настоящего понимания, разве что если бы алгоритм комнаты был в P (а это не то, что предлагает Сёрл). Ведь если математическая логика имела такое драматическое влияние на философию 20-го века, почему игнорирование компьютерной логики в начале 21-го века? И из этого игнорирования также происходит способность философии игнорировать важнейшее явление в компьютерных науках в начале этого века - компьютерное обучение.

И Канту скажем: ты утверждаешь, что математика - это априорные синтетические суждения, так как ты умеешь доказать даже теорему Пифагора, не говоря уже обо всей остальной математике? Сам ли ты пришел к этому знанию, или выучил его от других, которые учили его в процессе десятков поколений? Ведь даже самый гениальный человек в мире не смог бы прийти даже к доказательству теоремы Пифагора сам, если бы получил начало математики с нуля. Не говоря уже о более продвинутых доказательствах. Нет ни одного человека - даже не самого гениального математика из всех Архимеда - который может прийти к простым доказательствам в современной математике сам с нуля (это немыслимо). Это усилие против NP (и выше), то есть это невозможное для человека усилие (а только для культуры и на протяжении бесконечного времени), и факт, что Кант конечно не мог доказать ни одну открытую математическую гипотезу своего времени. Так вот здесь твоя лакуна, господин Кант. Под твоим знанием находится обучение, и два важных уровня в мире - это не феномены и ноумены, а параллели нашего времени: P и NP. Там настоящая проблема, которая является совершенно принципиальным ограничением твоего программного обеспечения (которое не зависит от аппаратного!). На самом деле, причина, по которой ты первый, кто подумал о своей философии, именно эта: принципиальное ограничение нашего программного обеспечения. То есть обучение не только в основе познания, но в основе философии как области.

Как начала падать немецкая философия?

У Хайдеггера голова гоя. И философия гоя. Простолюдинов (людей физического труда, не вышедших из лесов). В отличие от философии мудреца у Канта, например. Или философии гения у Витгенштейна. Или философии хасида у Ницше. Или философии лурианского каббалиста у Спинозы например (то есть самая сухая и техническая структура содержит самый большой дух и чувство - и нет сомнения, что на Спинозу повлияла каббала Ари). Короче (и можно было бы продолжать) есть разные типы эстетики философов. Но Хайдеггер - это то, до чего дошла бы "голова гоя", если бы ей пришлось извлекать суждение из горы.

Поэтому философская голова блондина берет самую низкую сторону человека, конформистскую установку по умолчанию, и пытается из нее предложить спасение. И какое жалкое, скучное, напыщенное и упрощенное это спасение - лесная проплешина - по сравнению с учением например, то есть делать что-то действительно творческое, что является спасением, предлагаемым Торой: обновление! То есть в ней есть вера в обновление, включая мистическое обновление, в отличие от лишенной мифа мистики Хайдеггера (и если только сравнить это с Ницше, который действительно пытался написать новый миф, хотя, к сожалению, он не знал Зоар и поэтому у него не было инструментов для этого. Если бы Ницше знал Зоар, из него могла бы выйти новая религия, и он мог бы стать святым Ницше!).

По сути, проблема философии началась с притчи о пещере - которая из всех различных неврологических способностей человека свела его к зрению. Притча о пещере ведет по прямой линии к проблеме Декарта (который заключен в своей собственной пещере: человек стал пещерой), от него к Канту (да, действительно невозможно выйти из пещеры), и так далее. То есть картина мира психофизической проблемы происходит из того, что половина нашего мозга занимается зрением, и поэтому от этой картины очень трудно освободиться.

Тогда Хайдеггер говорит (и в другом смысле также прагматизм): есть более важная часть в мозге - моторика. И рисует частичную картину (от которой тоже трудно освободиться, потому что каждая такая картина верна: образ удара молотком, образ человека, выглядывающего в мир из себя). Точно так же Витгенштейн пошел по языковым частям мозга, которые тоже центральные (и такое сечение мира тоже можно сделать с внутренней логикой). А Бергсон связан с внутренними часами и чувством обоняния, интуитивным в чувствах (отсюда прустовская память, или мессия, который нюхает и судит по субстанции вещей).

И можно также представить философии других частей мозга, которые развивают их в большей детализации. Например: философия кратковременной памяти, или рабочей памяти, или долговременной памяти. Или философия системы пола, спаривания и рождения, которая, безусловно, отличается от удара молотком - будем надеяться, что даже Хайдеггер признает это (и здесь каббала пошла в этом направлении). Были также философии удовольствия и боли... но можно было бы создать философию каждого из нейротрансмиттеров. И особенно философию интереса, которая была связана с обучением (философия дофамина). А Фрейд, возможно, является философией лимбической системы.

Короче говоря, каждая такая философия вырезает частичную картину человека, берет определенную область из мозга или сечение системы из него. И если бы мозг действительно был просто набором этих областей - тогда нечего было бы делать. Но мозг - это не набор областей, каждая из которых специализируется, как набор процессоров в какой-то системе (один графический ускоритель, один память, внутренние часы для координации, и т.д.). И поэтому мы не набор несвязанных философий. Есть более базовый и всеобъемлющий мозговой механизм, под всем остальным, и это - обучение.

Феноменология обучения

Обучение не только находится под всем, но и является высшей деятельностью в нашем интеллектуальном мире, и все наше обновление - это обучение. Картина мира - это один из методов философии взять над нами контроль: она рисует абстрактную картину, мы сотрудничаем как наблюдатели (то есть понимаем - это инстинкт), и затем после привычки и повторения картины в управляемом воображении снова и снова (философия длинная, трудная и повторяющаяся...) наше мышление проходит только через эту картину - и невозможно от нее освободиться (стены бутылки были воздвигнуты вокруг мухи). Но действительно ли хайдеггеровская деятельность является нашим характерным состоянием - состоянием человека?

Если мы не внутри головы гоя, то наше характерное состояние не менее - это читать книгу или писать. На самом деле это то, что мы делаем сейчас (а не бьем молотком). Так какова феноменология чтения книги? Частый переход от потока к остановке и мышлению, то есть обучение. С одной стороны это P, что-то, что мы умеем делать, читать и понимать язык, и поэтому это течет, а с другой стороны каждый раз, когда есть что-то, что еще вне P для нас (то есть с нашей точки зрения все еще в NP, потому что у нас лично нет эффективного алгоритма для этого) ты останавливаешься и застреваешь и думаешь и понимаешь, и так снова и снова переходы между системой 1 и 2. И письмо - это полностью аналогичный и гомеоморфный процесс чтению, которому полностью подходит то же описание, частые переходы между самопроизвольным течением и мышлением и остановкой. И в чем же тогда разница? Вся разница - это внешний источник против внутреннего источника.

Так почему удовольствие от внутреннего источника больше, почему люди больше любят писать, чем читать? Потому что у них есть эго, и люди предпочитают воображать своего писателя как себя, а не как чужого - вслед за эпистемологией они отождествляются с внутренним источником, потому что они светские. Хотя феноменологически нет реальной разницы, находится ли источник внутри или снаружи, и кто вообще определяет, что источник в письме находится внутри (может быть, это муза), а источник в чтении снаружи? Ведь в отличие от них религиозные люди отождествляются именно с внешним источником, с Торой, а внутри у них есть злое начало, и поэтому они больше наслаждаются учением.

Кроме того (и это обучающий аргумент): что приятно в письме, так это то, что ты можешь вызывать творческие моменты, в которых ты обновляешь, как близкие, снова и снова, в отличие от чтения, где ты зависишь от писателя, который обычно гораздо менее творческий, и что важнее: менее интересный. То есть его интерес к обучению (интерес) не идентичен твоему интересу, обычно (только касается его), и поэтому тебя интересует только частично, в отличие от твоего обучения, которое полностью в направлении твоего интереса. И действительно, если ты приходишь к тексту, в котором твой интерес к обучению близок к интересу писателя, ты учишься от него очень много - и очень тянешься читать его. Это очень интересует тебя. Но в неинтересном тексте не меньше информации, и не количество новой информации для тебя определяет (то есть не количество языкового значения важно, а количество обучающего значения).

Только в Талмуде моменты столкновения и остановки и мышления плотны до исчерпания для тебя как читателя (и это потому что ты приучен быть читателем, который учится. Это не чтение книги, а обучающее чтение). Но именно поэтому это самый трудный для чтения текст, потому что ты почти все время застрял и не обновляешь. Талмуд - это биться головой об стену без перерыва (это его идеал как текста, отсюда его невероятная краткость). В отличие от этого в письме ты можешь приспособить скорость письма к скорости твоей творческости и обновления, и тем самым быть всегда в бесконечном обучающем состоянии, на границе между тем, что ты знаешь, и тем, чего нет. Так ты можешь настроить это без обучающей фрустрации и без скуки, то есть это чистое состояние обучения (которое только редко встретишь в чтении, это всегда будет слишком трудно или слишком легко). И поскольку обучение является самым базовым интересом мозга, поэтому ты тянешься к письму больше, чем к чтению, не потому что ты учишься меньше, а потому что ты учишься больше. И факт, что в момент, когда у тебя закончилось обучение из себя, ты снова больше тянешься к чтению.

Феноменологически, в Зоаре гораздо легче обновлять, из-за его ассоциативной природы (оттенки в Зоаре) и нелогичности как в Талмуде. То есть если Талмуд находится на пороге максимальной фрустрации, как математика, на пороге NP для тебя (имеется в виду - то, что ты не умеешь делать, но умеешь проверить, если удалось), Зоар находится на пороге абсолютного отсутствия фрустрации, то есть на пороге письма. Когда парадигматическим примером этого является Рая Мехемна, и письмо в его стиле, в свободном мышлении без границ как во сне. Ассоциация - это уровень 0 мозга, просто линейная сложность, просто ходьба по сети (по "графу", в математическом жаргоне), и это без контроллеров и всего, что требуется для более высоких петель. И если только сравнить с жесткой немецкой мистикой Хайдеггера, поймем разницу между творческим мифом и конформистским мифом.

Аутоиммунная болезнь немецкой философии

Но есть одна вещь, в которой эта гнилая падаль Хайдеггер был прав, и это центральность технологии и технологизации человека (смартфон как молоток). Чего он не понял, это то, что смартфон - это еврейская технология текста и информации, а не технология силы как немецкий молоток, и сеть - это реализация позднего Витгенштейна (система, где все внутри). Поэтому использование смартфона феноменологически похоже на письмо и чтение. Много выбора, много интеллектуальной деятельности. И это действительно уже сводило бы его с ума. Потому что самое распространенное человеческое действие в нашу эпоху полностью на сознательном поле. Нет ничего автоматического со стороны пользователя в работе с компьютером, и компьютер взял на себя всю автоматичность. Компьютер - это немецкий конформист и промышленник, находящийся в бытии-там, а печатающий на нем - это творческий и дерзкий еврей. Нацист - это раб глобального еврейства.

Страх Хайдеггера перед технологией - это немецкий страх, нации, характеризующейся эффективностью, а не творчеством, и поэтому он боится эффективности как цели самой по себе, и вот в конце победило творчество как цель сама по себе (NP всегда победит P). И действительно, немцы даже сегодня слабы в стартапах, и хороши в основном для промышленности, и поэтому когда они убили евреев, им было суждено постепенно деградировать в постиндустриальную эпоху, или быть в рабочем классе мира. И даже сегодня это масса немецкой публики: эффективные, богатые - но по сути послушные рабы (с проявлениями психоза, прорывающимися из-под анальности).

Избыток творчества тоже проблема, но это другая проблема, проблема в обучении. Потому что нарушен немецко-еврейский баланс, и два компонента обучения разошлись своими путями. Хайдеггер - это философ немецкой провинциальности, и из-за него пришла в упадок философия на немецком языке, которая была важнейшей в мире - и поэтому пришла в упадок философия. Есть люди, как Хайдеггер и Гитлер, чье историческое величие в их разрушительности, и действительно Хайдеггер - это Гитлер философии: раб, когда станет править - он все еще правит как раб. И оставляет после себя разрушение и серьезное сокращение духа-времени (и полную академизацию области - явный признак смерти и бальзамирования).

Итак, что позволило Хайдеггеру разрушать? Злокачественная и нечистая критичность, ищущая разрушить самые базовые основы философии. То есть разрушение прошлого, "расчистка территории" бульдозером - и тогда это становится эстетикой разрушения (ведь он нацист): цель сама по себе. То есть это разрушение с шоаховской эстетикой, очищение и уничтожение, и это в отличие от обучающей критичности, которая реорганизует вещи заново. Ведь и Витгенштейн, величайший философ 20-го века, был критичен. Так в чем разница между критикой, которая открывает, и критикой, которая закрывает?

Эстетика. Витгенштейн не оставил эстетику разрушения, а эстетику строительства, в обоих случаях. Потому что критика Витгенштейна была из нового учебного мира, языка (критика была продуктом творчества), а критика Хайдеггера была внутри немецкой традиции по отношению к себе (и творчество было продуктом критики. И он также был довольно оппортунистичен и сделал поворот и т.д., но насилие в личности осталось).

Обучение - это некритическая философия, ей вообще не важно разрушать то, что было до нее, или даже обнаруживать его необоснованную основу и показывать его ограничения, а только добавлять измерение - расширять дух-время в глубину во времени - и добавлять философии будущее как измерение. Каждая философия состоит из критической части, отрицающей предыдущие философии, и положительной строительной части, и обучение отрицательно только против критичности - критика критики. Нет необходимости разрушать, чтобы строить, или копаться в ограничениях прошлого, чтобы найти место для самоутверждения, потому что просто добавляют район (или лучше - слой) в духе-времени. И это в отличие от философии критического типа, которая чем больше разрушала то, что перед ней, чувствует себя сильнее и значительнее - более эстетичной.

Тора, в отличие даже от науки, никогда не сокращалась, а только расширялась на протяжении всех поколений. Она не знает, что такое разрушение, и это то, что дает традиции силу: биржа идей всегда растет (времена бедствий и кризисов - это когда она растет меньше). И это как умный человек никогда не становится глупее. Иногда он страдает от стагнации. Но редко здоровый человек становится глупее (в течение десятилетий до старости), и сама старость по сути мудрость (минус дегенерация мозга, что является проблемой оборудования, не программного обеспечения. Программное обеспечение построено так, чтобы быть умнее).

И человечество только умнеет с начала своего существования. Критичность нужна только когда есть вырождение и остановка творчества и поэтому обучения (средневековье). Но обучение включает в себя творчество и противостоит неучебному разрушению (и поэтому нетворческому). Парадигма такого разрушения - это Холокост. Поэтому обучение может быть философией, которая говорит я под всем (то есть я самое важное) без разрушения всего (как принято в "великой" философии) - а поднимая все. Она просто говорит: вы не заметили, но я была там все время (а не - все, что вы делали, было ошибкой, потому что построено на основах, которые не я). В любом случае, если вы не заметили, обучение - это общая основа и вселенной, и человека - и поэтому у них есть общая основа: долгосрочное организационное учебное развитие. Этим обучение отвечает философии на проблему теории познания: знание происходит из обучения.

Можно посмотреть на это и так: обучение - это и есть истинная основа бытия. Можно было бы (если хотите) предложить полный феноменологический анализ бытия из обучения и его характеристик (известных в натанической мысли как четыре принципа обучения). Например: существование как существование "внутри обучения" (внутри системы обучения), или однонаправленное существование, происходящее из учебной направленности и ее частичности, или имманентное половое существование обучения, происходящее из напряжения между творчеством и оценкой. Но в этом нет реального интереса - в Хайдеггере нужно выполнить заповедь стереть память об Амалеке, потому что он пытался вернуть всю историю философии к рассмотрению беременности, к вопросу примитивного бытия и до-сократовскому состоянию - и стереть ее, как нацисты пытались стереть евреев. Поэтому он вообще не достоин считаться философом, а только мистиком нацистской религии (отсюда эзотеричность), и его нужно свести к голове молотка. Он и шарлатан, и напыщенный (самая неудачная комбинация), и это то, что действительно отличает его от досократиков - которые не были напыщенными. Его напыщенность - это то, что отделило его от бытия (нет ничего более далекого от него, чем напыщенность), и уж точно между ним и подлинностью.

В сущности, вопрос бытия - это просто тривиальный вопрос, и попытка найти в нем глубину - это мистика, а не философия, и не мистика каббалистически-учебного типа, полная интереса, а аннигилирующего типа. Стремление к какой-то онтологической нулевой точке и расчистке жизненного пространства - это точно инстинкт окончательного решения (вдруг философия вмешивается в само бытие и применяет к нему свою чрезмерную и безжалостную чистоту). Единственная причина, по которой Хайдеггер не смог решить такой тривиальный вопрос, как этот, в том, что интересный ответ на вопрос бытия - это в высшей степени еврейский ответ: обучение - это то, что конституирует бытие, и поэтому оно также конституирует философию, в момент, когда она отделилась от мистического до-сократовского вопроса и стала философией, то есть длинной цепью обучения. Обучение - это то, что конституирует интерес и интересное - а Хайдеггер ведь враг обучения. Поэтому он не действительно интересен. Только плохой вкус, который он внедрил в философию, вообще позволяет такую мысль, как его, ведь Хайдеггер - это абсолютный китч, и он, возможно, самый неподлинный человек в истории философии - а китч ведет к смерти, как мистическое ведет к пустоте. Как нацизм является предупреждающим знаком в политической науке - чего остерегаться, так Хайдеггер является предупреждающим знаком в философии - от чего держаться подальше. Действительно нужно забыть бытие - и забыть Хайдеггера. Бытие было своего рода мистической подложкой, которая позволила ему болтать. Понятие, которое является всем, - это пустое понятие. Истинное философское наследие Хайдеггера - это нью-эйдж.

Обучение как восстановление философии

Почему нет великих русских философов? Потому что чем дальше на восток, тем мысль становится более мистической, например, если взять Толстого и Достоевского и всю их православную мистику. А от избытка мистики это уже не философия - это дальний восток. В противоположность этому, прагматизм - это эмпирицизм в квадрате, потому что американцы - это англичане в квадрате. Это значит зайти слишком далеко на запад - то есть в слишком научно-математически-здравомыслящую сторону.

Аналитическая философия, например, - это здравый смысл, маскирующийся под философию - в конечном счете она построена не на нахождении новых и глубоких или творческих парадигм, а на убеждении таких же англичан, как ты, в твоей английской логике, когда все мыслят совершенно нефилософскими логическими аргументами вроде "кажется убедительным/сильным/слабым/несомненным/ясным". Эстетика - это эстетика логики и математики, но что на самом деле стоит за логикой? Конечно, не математика, а здравый смысл. Все это создает бесчисленные дискуссии, которым суждено попасть в интеллектуальную мусорную корзину, как средневековой схоластике (потому что внутренний сектантский дискурс является "профессиональным").

Если аналитическая философия не опомнится и не подытожит свои запутанные дискуссии в одной канонической книге наподобие Талмуда - от нее ничего не останется для будущего духа времени. До сих пор, несмотря на огромные ресурсы по сравнению с историей философии, в ней не было создано ни одного шедевра, который бы пережил поколения или обращался бы к людям духа, и ее влияние даже в наше время за пределами ее стен ничтожно, в отличие от любой другой философии. Она не дает вдохновения, и это то, что происходит, когда слишком уходишь на запад. И о восточной мистике тоже нечего распространяться, потому что туманное вдохновение - это единственное, что она дает.

Из всего этого следует, что великая философия, как область между мистикой и наукой, находится в географическом центре: Германия, Австрия, Греция (между мистическими персами и будущими римлянами), а также у евреев (которые находятся везде), и также Франция (Деррида как Витгенштейн в квадрате). Почему нет великих итальянских и испанских философов? Потому что юг слишком чувственный и противоположен абстрактному мышлению (они хороши в живописи). Сегодня центр программирования находится на крайнем западе (Силиконовая долина), потому что программирование - это как прагматизм математики (прикладная математика в квадрате), а технология - это прагматизм науки. Поэтому кризис Германии - это кризис всей области - всей философии. Язык пришел от Витгенштейна с его еврейским инстинктом существования внутри языка (поздний Хайдеггер только пытался подражать) - но уже исчерпал себя. Поэтому сейчас нужно внедрить в философию новую еврейскую идею - обучение. И заменить лингвистический поворот поворотом к обучению.

Что такое обучение? И почему это не вопрос теории познания?

Какая хорошая метафора есть у нас для обучения, как картина, языковая игра и инструменты (у Витгенштейна, как метафоры для языка)? Тора (и Талмуд) ведь метафоры, понятные только евреям. Хорошая метафора для обучения - это математика как область, как система (не математик, который учится, а математика, которая учится), только доказательство заменяют другие критерии оценки (например: что ценит женщина, что ценят литературные критики, за что люди готовы платить деньги, какой паттерн нейронных выстрелов имитируют другие, что выживает в эволюции, проверка гипотезы в научном эксперименте, и так далее).

Но из витгенштейновского опыта нужны другие, более материальные образы (мозг как система обучения?). Люди любят какую-то простую метафору, упрощенную аналогию, потому что тогда они чувствуют, что поняли что-то абстрактное (хотя это, конечно, самое конкретное). Например: Кант - очки. Шопенгауэр - черная среда (под всем бытием). Гегель - тезис, антитезис и синтез (как святая троица). Ницше - (был достаточно умен, чтобы создать себе) Заратустру. Платон - пещера, треугольник (в мире идей). Аристотель - биолог. У обучения есть дополнительная проблема с образом, что оно также должно справиться с неправильным своим образом (который сводит его к тривиальности и эпистемологии): школьное обучение, обучение как внесение информации в индивида, то есть изучение знания как знания. То есть оно должно справиться с секулярным образом обучения.

Более правильный образ - это математический образ: есть проблемы в P, вещи, которые мы уже умеем делать и решать и понимать (только эффективное решение является пониманием) - знакомые процедуры. Вокруг известного нам P есть намного более широкий мир проблем, решения которых мы можем оценивать или проверять, назовем его NP. И перенос проблем из мира NP в мир P - это обучение (или более математически: открытие, что проблема находится в P, или что часть проблемы находится в P). И это делается в основном путем творческого сочетания нескольких предыдущих решений в P, так что скачок небольшой - и фактически речь идет о непрерывном обучении (как рост дерева). И тогда функция оценки, а не функция творчества, определяет сущность области обучения: эмпирическое обучение будет тогда, когда проверка решения - это последовательность данных в экспериментах. А в культурном обучении время - последний судья (хотя есть промежуточные судьи).

Но все это немного пустой и тривиальный образ, недостаточно эстетичный, и также опирается на другую и слишком эзотерическую область знания, и кроме того, он недостаточно показывает обучение как что-то, что происходит внутри системы (например: многоагентной. Не что-то одного агента, который учится как атом, как в кантианской картине, а система, которая учится, как в витгенштейновской картине языковой системы). Только такие картины в истории философии были приняты как красивое окончательное понимание: X подобен предмету. Потому что это самая простая вещь, которую мозгу легко запомнить и понять: картина предмета (заметим, что соображения в философском обучении эстетические!). Так что же такое обучение?

Прежде всего: обучение - это явление развития системы. Как экономика, технология, наука или литература - или даже интернет. Как они, оно развивается во времени, и не просто развивается, а совершенствуется. И в нем есть механизмы оценки и, с другой стороны, механизмы обновления, результатом которых со временем являются достижения, не подлежащие сомнению - шедевры, прорывы, гении. И в нем есть большое количество агентов (в мозге - нейроны). Короче говоря - это системное явление, которое происходит внутри систем с определенными характеристиками (солнечная система не является обучающейся системой). То, что позволяет его совершенствование - это явление построения: новое построено на предыдущих новшествах, и поэтому происходит совершенствование. Речь идет не о строительстве блоками и лего, а о совершенствовании как в геноме или в программе (которая использует предыдущие процедуры), или например в нейронах, которые используют предыдущие цепи. Совершенствование не происходит из какой-то конечной цели (как свобода у Гегеля, например), а из внутренней динамики системы (как у эволюции нет конечной цели). Поэтому каждая из этих систем (и многие другие) может служить метафорой для обучения, но правильно именно то, что общего между ними. Аналогия между ними - это обучение.

Свойства обучения: новаторство - это свобода

Отсюда следует, что обучение по своей природе открыто и может развиваться в разных направлениях (это и называется свободой!), как во всех этих системах. В отличие от изучения материала в школе - это обучение духа. Чем глубже и дальше идущее обучение в определенной системе в своих способностях - то есть способно достичь совершенства и шедевров, которые трудно создать, как Библия, теория множеств и Критика чистого разума - тем выше ее способность к обучению. Нет такой вещи как интеллект или разум, а только более высокая или низкая способность к обучению. Поэтому нет смысла в искусственном разделении между способностью к обучению, которая есть у человека, и способностями к обучению культуры человека или других человеческих систем. У самой философии как системы есть способность к обучению, и у экономики, литературы и науки. Поэтому взгляд, который видит дух и разум только в человеке и не видит его в этих системах, является шовинистическим (гуманистический шовинизм). На самом деле, эти системы учредили обучение, которое намного выше по своим способностям любого человека - и в этом смысле Тора, конечно, сверхчеловеческая. Сознание - это всего лишь обучение самости, а свобода воли - это просто свобода, которая есть в обучении развиваться в разных направлениях. Отсюда мы видим, что обучение и есть обитель свободы. Свобода создается из обучения, и выбор, в котором нет обучения, не свободен, а просто случаен или произволен.

Наша ненависть к порабощению в школе и других образовательных учреждениях происходит из того, что речь идет не об обучении - а о зубрежке и индоктринации, маскирующихся под обучение. Мы ненавидим учебу, потому что мы любим учиться, но заключены в неправильную философскую картину обучения, которая создает притворные учебные заведения. И это включает "продвинутую" идею навыков/инструментов обучения и "учиться учиться", как будто обучение может быть вне определенной системы - нет такой вещи как чистое обучение вне системного контекста. И поэтому также трудно определить его как явление. Это внутрисистемная динамика. Второй постулат обучения - из четырех правил, сформулированных школой Нетании - гласит: "Обучение находится внутри системы" (это не значит, что система изолирована от того, что происходит снаружи, а что обучение находится внутри нее, и мы рассматриваем его с внутренней точки зрения - как обучение находится внутри мозга, хотя он связан с миром). И поскольку обучение системно, то есть является явлением сложного развития, форма метафоры существительного, которая красива для философии языка, и Витгенштейн сделал в ней прекрасное использование, слишком проста и недостаточно динамична для него - и поэтому оно обращается к аналогиям, которые более обучающие в своей логике, к целым обучающимся системам.

Поэтому если ты выучил (да, ты тоже система, например твой мозг, это пост-нейро взгляд на человека) - ну так вот - если ты выучил наизусть все процедуры P, известные в определенной области, как попугай, ты не научился, и только исследование является обучением (то есть только если ты научился использовать P для создания и открытия новых P). То есть: изучить область - это изучить ее метод (как систему). Изучить алгоритм из P - это научиться использовать его для обучения, как изучить доказательство в математике - это не научиться выблевывать его на экзамене, а научиться использовать его для новых доказательств - и изучить писателя - это научиться писать как он (или, если это слишком сложно: научиться у него, как писать). И в другой формулировке: изучить область - это научиться создавать новое в ней (а не знать ее) - изучить Талмуд - это научиться создавать новое в нем. Изучить физику - это научиться быть творческим в физике - научиться быть физиком, а не знать, что сказала физика (как будто вообще есть такая вещь в какой-либо области). Изучить язык - это научиться быть творческим в языке и говорить и создавать на нем. Свобода здесь не в том, что создаст новое (как большинство свобод в истории философии) - это настоящее создание нового.

Конечно, у свободы нет никакой ценности без оценки, то есть механизмов оценки, которые оценивают ее, потому что только новшество, получившее оценку, является частью обучения. Поэтому свобода недостаточна для человека внутри плохой системы, и также система, в которой нет должной обратной связи, является угнетающей (Facebook. И пример системы оценки, которая работала в прошлом неплохо: Google для сайтов). И поэтому современное искусство как раз не новаторское и не творческое - потому что механизмы оценки в нем рухнули, так что нет ценности и есть потеря обучающего пути. Творческий взрыв имеет значение взрыва обучения и увеличения духа времени только если он имеет ценность в функционирующей системе обучения, и отсюда, возможно, слово система. Короче: обучение создается в диалектике между новшеством и оценкой, которая происходит в пространстве между P и NP.

Будущее обучения: от обучения философии к философии обучения - и обратно

Одна из причин, по которой философия разрушительна в отношении своего прошлого, в том, что разрушительные книги успешны - потому что они позволяют молодым не читать и не знать ее традицию, и сразу начать философствовать после прочтения 3 книг (которые говорят, что все до них чепуха). Так разрушительность почти стала традицией. Но в обучении есть традиция, и поэтому оно не разрушительно и не приходит отменить прошлое. Оно действительно ставит его и себя в некоторое отдаление от максимальной серьезности (и от напыщенности и гордыни, которые характерны для философов), из осознания, что все - это развивающиеся возможности, и оно тоже не окончательно, и в момент, когда прояснит важность обучения до тошноты и станет само собой разумеющимся - будут новые новшества.

Поэтому, как ученые, с одной стороны нужно изучать образцовые примеры прошлого, чтобы понять, какие операторы есть в истории философии, которые производят из предыдущей философии новую философию. Каждый философ - это не только новое учение, но и оператор, который производит из предыдущего учения (или учений) новое учение, и самые важные - это те, кто являются новыми и оригинальными операторами, а не только оригинальным учением. Простой оператор - это взять компонент от предыдущего философа и довести его до крайности, или перевернуть его (более интересно), или объединить двух философов. Кантианский оператор еще глубже и интереснее - "и впрямь так". И так далее. Нужно учиться, как производить философии.

Но более того, поскольку речь идет об образцовых примерах, то каждый важный пример может быть не только оператором, но и новой эстетикой, то есть новой оценкой того, что считается хорошим в философском обучении (то есть изменение не только в методе самого новаторства, но и в методе его оценки - обе стороны обучения). Оценка в философии похожа на литературу: она определяется каждый раз заново, особенно последним шагом - литературные критики - это те, кто прочитал и полюбил последнюю созданную новую литературу, и они ищут этот трепет снова, хотя конечно не хотят подражателей, потому что не они вызовут трепет, а глубокие подражатели. Они хотят кого-то волнующего как бывшая, не похожего на бывшую, которая уже не взволнует их. Поэтому ученые смотрят в прошлое, но не как на ортодоксию, и не как на источник самого знания обязательно, а как на источник обучающего знания. Обучение тоже производит обучающую эстетику.

С другой стороны, как ученые, нужно смотреть вперед после нас и открывать место для следующих новшеств. Прежде всего в развитии "обучающего поворота", и в использовании его во всех ветвях философии и мысли вне ее (как было сделано в лингвистическом повороте). И более того, как ученые мы не освобождены от указания на многообещающие направления в философии для следующего поколения, за пределами обучения. Например, как новаторы, после того как глубоко усвоено обучение, нужно будет глубоко заняться новшеством внутри него: творчеством и образцовым новшеством (в отличие от просто новшества). Что такое творчество? Что такое образцовость? И это после того, как мы глубоко ответим на: "Что такое обучение". Также идея интеллекта (разума) - это интересная идея. И возможно время созреет заняться ею с продвижением к сверхчеловеческому разуму. То есть здесь есть возможность заняться именно высшими и сложными и особенными вещами, например заняться гениальностью, а не только вещами, которые под всем, как язык и обучение - а тем, что над всем. Это будет ироническое возвращение к эстетике религиозной философии.

Приложение: Демонстрация обучения для философии истории

Историческое мышление: история - это не собрание случайных событий и внешних причин, или наоборот, имеющая внутреннее детерминистическое направление, а посередине - система обучения. В первом приближении можно думать об истории как об эволюции - есть направления развития, но нет необходимой конечной цели, и это также не случайный набор мутаций. Во втором приближении можно думать об истории как о рынке - есть развитие, но оно хаотическое и непредсказуемое, точно не в краткосрочной перспективе, из-за осознания прошлого игроками - все все время учатся из истории, и поэтому нельзя учиться из истории, то есть нельзя в долгосрочной перспективе учиться как сама система истории - из себя. Мудрость рынка (или истории) намного больше любого игрока.

Рыночная экономика - это эволюция, осознающая себя - с мета-соображениями и мета-мутациями. А история - это экономика, осознающая себя - потому что она содержит также совсем не экономические соображения, мета-соображения над экономикой, потому что если экономика - это усовершенствованное обучение ради денег - история уже занимается самой жизнью, и поэтому обучение намного более конкурентное и жестокое и плотное - и невидимая рука намного более невидима. Поэтому нужно раскрыть механизмы обучения истории из истории - и это задача историков. Люди всегда учились из прошлого, или из других источников, но они учились разными способами, и базовая переменная в истории, которую нужно раскрыть, - это изменение этих способов обучения:

Как в средние века было религиозное обучение, например, а в Риме было имперское обучение, а в Греции демократическое обучение? И какая разница между мусульманским обучением из истории и христианским и еврейским? Или какая разница между американским обучением и русским или китайским? И какие нарушения обучения - методологические провалы - были у нацизма или коммунизма, которые сделали их такими? Это вопросы науки истории в эпоху обучения, и поэтому ее ответы отличаются от науки истории в эпоху языка, которая занималась например дискурсом в разные исторические периоды, и ее высшее выражение: история идей - как понятие рождается и меняет свое значение. А теперь должна прийти: история механизмов обучения - как учатся в разные периоды, и в разных культурах. История методов.

Философия будущего